чера, смуглая кожа, 
мозолистые ладони и давний шрам у запястья, 
след отбойника. Нет, и тело его, и сам он - Семен Ратайский! Значит, внутренние 
причины? Скажем, телепортация?..
         Закрыв глаза, Семен напрягся и пожелал очутиться в своей квартире на 
Малоохтинском, с видом на Неву, или хотя 
бы в Озерках, в убогой мастерской, где вырезал поделки из деревяшек и камня. Он 
даже представил их: нефритовые 
подсвечники, пепельница из лиственита, пара икон, писанных на липовых досках, 
гранитный медведь, поднявшийся на 
дыбы, матрешки с ликами Ельцина и Билла Клинтона, меч викинга, откованный лет 
пять назад, да так никому и не 
проданный... Но напрягался он зря, ибо вокруг ровным счетом ничего не 
изменилось. Может быть, по той причине, что 
возвращаться в мир, где он ваял могильные плиты и подсвечники, Семену совсем не 
хотелось.
         Сидевший напротив жрец прочистил горло, шевельнул повелительно бровью, 
и поднос с остатками трапезы был 
тут же убран. Некоторое время Инени молчал, разглядывая Семена, затем потянулся 
к его ладони, ощупал мозоли сухими 
чуткими пальцами, коснулся выпуклого бицепса и что-то с одобрением пробормотал 
под нос. Внезапно вскинув голову, он 
вымолвил фразу на резком гортанном наречии, затем другую, третью, звучавшие 
иначе; кажется, спрашивал одно и то же 
на разных языках, не забывая следить за реакцией Семена. Но сказанное оставалось

непонятным, и тот лишь пожал 
плечами в знак недоумения.
         Жрец попытался еще раз, морща лоб и явно припоминая слова какого-то 
полузабытого языка. Ахейского? 
Финикийского? Скифского? Все они были столь же знакомы Семену, как говор 
индейцев майя из славного города Чичен-
Ица. Он обладал хорошими способностями к языкам, неплохо знал французский с 
итальянским, ибо Италия и Франция 
были для него законодателями красоты; земли, где творили Микеланджело и Роден, 
Челлини, Рафаэль, Мане, Делакруа... Он 
мог объясниться на английском, немецком или шведском - вполне достаточно, чтобы 
загнать тур