ованных Сталину:
	
	Чтоб были любы мы твоим очам,
	Ты честь и гордость в наших душах выжег,
	Но все равно не спится по ночам
	И под охраной пулеметных вышек.
	Что ж, дыма не бывает без огня:
	Не всех в тайге засыпали метели!
	Жаль только - обойдутся без меня,
	Когда придут поднять тебя с постели.
	
	В темные и страшные времена, когда, не выдержав физических и нравственных 
мук в застенках, бывалые бойцы покорно подписывали заведомо ложные обвинения, 
отрекаясь от самих себя, Анатолий нашел в себе силы и на суде бесстрашно 
обличать сталинщину. Почему его не расстреляли? По чистой случайности - как раз 
в это время ненадолго была отменена смертная казнь. Вместо этого ему предстояло 
заживо сгнить в лагерях. Шестнадцать беспросветных лет провел он там, но не 
погиб и не согнулся:
	
	Иных покрыла славою война,
	Иные доставали ордена
	За нашу кровь, не оскверняя стали,
	Мы умирали тихо в темноте,
	Бесславно умирали, но и те,
	Кто убивал нас, - славы не достали.
	
	В лагере, в нечеловеческих условиях неволи и каторжного труда, он 
ухитрился написать несколько циклов стихов и поэму о своем любимом герое Франсуа

Вийоне. Двадцатый съезд и реабилитация в 1957 году вернули Клещенко в родной 
Ленинград. По ходатайству Анны Ахматовой, Бориса Лихарева и Анатолия Чивилихина 
его заново приняли в Союз писателей - поэтому до самой смерти в его документах 
значилось, что он член Союза не с тридцать девятого, а с пятьдесят седьмого. 
Приходилось все начинать с нуля: его не печатали. Александр Ильич Гитович помог 
с переводами - надо было на что-то существовать. И тогда Анатолий начал писать 
прозу ("для денег", - говорил он сам).
	Одна за другой начали выходить его повести: "Дело прекратить нельзя", 
"Распутица кончается в апреле", "Когда расходится туман", "Это случилось в 
тайге". А вот стихи практически не печатали. Слишком горькими и обличительными 
казались они осмотрительным редакторам тех лет. Так появился прозаик Анатолий 
Клещенко, а поэт как бы исчез.
	Анатолию, однако, бы