нь сменяла лето, зима осень, весна
зиму... Но что могу я сказать о них? Только нечто общее: то, что незаметно
вступил я в эти годы в жизнь сознательную.
   Помню: однажды, вбежав в спальню матери, я вдруг увидал себя в
небольшое трюмо (в овальной раме орехового дерева, стоявшее напротив двери)
-- и на минуту запнулся: на меня с удивленьем и даже некоторым страхом
глядел уже довольно высокий, стройный и худощавый мальчик в коричневой
косоворотке, в черных люстриновых шароварах, в обшарпанных, но ловких
козловых сапожках. Много раз, конечно, видал я себя в зеркале и раньше и не
запоминал этого, не обращал на это внимания. Почему же обратил теперь?
Очевидно, потому, что был удивлен и даже слегка испуган той переменой,
которая с каких то пор, -- может быть, за одно лето, как это часто бывает,
-- произошла во мне и которую я наконец внезапно открыл. Не знаю точно,
когда, в какое время года это случилось и сколько мне было тогда лет.
Полагаю, что случилось осенью, судя по тому, что, помнится, загар мальчика в
зеркале был бледный, такой, когда он сходит, выцветает, и что был я, должно
быть, лет семи, а более точно знаю только то, что мальчик мне понравился
своей стройностью, красиво выгоревшими на солнце волосами, живым выраженьем
лица -- и что произошло несколько испуганное удивление. В силу чего?
Очевидно, в  силу того, что я вдруг увидал (как  посторонний) свою
привлекательность, -- в этом открытии было, {39} неизвестно почему, даже
что-то грустное, -- свой уже довольно высокий рост, свою худощавость и свое
живое, осмысленное выраженье: внезапно увидал, одним словом, что я уже не
ребенок, смутно почувствовал, что в жизни моей наступил какой-то перелом и,
может быть, к худшему...
   И так оно и было на самом деле. Преимущественное запоминание только
одних счастливых часов приблизительно с тех пор кончилось, -- что уже само
по себе означало не малое, -- и совпало это с некоторыми опять совсем новыми
и действительно нелегкими познаниями, мыслями и чувствами, приобретенными