всем подписывался. Он научился так
хорошо,  ловко  притворяться перед самим собой, что никто, никто и он сам не
замечали  этого  притворства.  Он  искренне  гордился  своей  верой  и своей
чистотой.
   Мучительное  чувство,  презрение  к  самому  себе  -  минутами бывали так
велики,  что  у  него  возникал горький, пронзительный упрек к государству -
зачем,   зачем  оно  призналось!  Лучше  бы  молчало!  Оно  не  имело  права
признаться, пусть все остается по-прежнему.
   Каково-то  было  профессору  Марголину,  который  заявил,  что  не только
врачей-убийц,  но  и  собственных  детей-жиденят  он  готов  умертвить  ради
великого дела интернационализма.
   Невыносимо  брать  на  свою  совесть  многолетнюю  покорную  подлость. Но
постепенно  тяжелое чувство стало успокаиваться. Все, казалось, изменилось и
в то же время, оказывается, не изменилось.
   Работать  в  Институте  стало  несравненно легче, спокойнее. Особенно это
почувствовалось,  когда  Рыськов  вызвал недовольство высших инстанций своей
грубостью и был снят с поста директора.
   Успех,  о котором Николай Андреевич мечтал, наконец, пришел, - это был не
ведомственный,   не   министерский,   а   настоящий,   большой   успех.   Он
чувствовался  во  многом  - в журнальных статьях, в высказываниях участников
научных    конференций,   в   восхищенных   взглядах   научных   сотрудниц и
лаборанток, в письмах, которые стал он получать.
   Николай  Андреевич был выдвинут в Высший Ученый совет, а вскоре президиум
Академии утвердил его научным руководителем Института.
   Николай   Андреевич   хотел   вновь   привлечь  изгнанных  космополитов и
идеалистов,  но  оказалось невозможным переспорить начальника отдела кадров,
милую  и  хорошенькую,  но  чрезвычайно  упрямую  женщину.  Единственно. что
удалось сделать, - это предоставить уволенным нештатную работу.
   И  теперь,  глядя  на Мандельштама, Николай Андреевич думал, - неужели об
этим  жалком и беспомощном человеке, приносящем в Институт пачки переводов и
аннотаций