и  что  усиливается  как  эстетически
неподсудное, то есть прекрасное. У демагогии  уж  и не сила, а  мощь: все не
свято -  и все  возможно. Но выходит и так, что силой, уродующей литературу,
оказывается  именно  бессилие понять и отстоять действительные ее  ценности,
достижения.
     Писали же весь год  о Маканине, и я его читал - "Кавказского пленного".
То, что происходило вокруг этого рассказа и сам рассказ, выделенный не иначе
как масштабное произведение, потрясло меня или, сказать иначе, изменило само
мое  отношение - и к Маканину,  и к нашей литературной обстановке, а также и
ко  многим  критикам:  ко всему, кого  и что  воспринимал  до того  иначе  и
всерьез.
     Всерьез я относился к Маканину.  Одно дело,  когда  является со стороны
какой-нибудь  враль и мелкий  бес, какой-нибудь Сорокин, начиная  возбуждать
уставшего  извращенного  читателя  к  чтению  и  добивается  своего.  Но это
сквозняк,  плесень  -  они заводятся и  в  жилом доме, но  никак  не  смогут
порушить   его   основания.  Русская  литература  же,  понятно,  держится  в
современности не на добром  слове и  старом  своем прошлом,  а  на  том, что
пишется теперь же цельного, необоримого - и на  личностях.  И  Маканин - это
один  из столпов; тот художник,  что не утерял ни  в  какое время ни  своего
таланта, ни  своего  достоинства.  Ему  верили,  и  верят.  Но  вот рушиться
начинает и дом.
     "Кавказский пленный" - это  и  есть обвал. Маканин будто  разуверился в
том, что побуждает  и  побуждало русского человека к чтению, и на манер того
же  Сорокина  взялся  его возбуждать  - и тоже,  в конечном счете, кровью. И
пишет  он по лжи. Женоподобие презирается у горцев и  даже карается. И  того
юноши женоподобного, которого Маканин  пишет как воина,  никак  и никогда не
могло в боевом отряде горцев существовать - да еще с оружием в руках. Горцы,
с их почти обожествлением мужественности и силы, такого бы юношу,  возьми он
в руки, как и они, оружие, брось он на них хоть один самый безвинный взгляд