ться. Любая беседа растворяется в космической тупости. Люди сидят за
столиками кафе, тихие и разобщенные, как камни. Никакая близость, кроме
физической, невозможна. Экономические законы, не затронутые никакой гуманностью,
ведут к установлению предельной статичности. В один прекрасный день все эти
молодые испанцы в габардиновых пальто, болтающие об американском футболе,
арабские экскурсоводы и барыги, подбрасывающие монетки и курящие свои трубки с
кайфом, извращенцы, сидящие перед кафе и приглядывающиеся к мальчикам, мальчики,
демонстрирующие свои задницы, ворюги, сутенеры, контрабандисты, менялы ¬ все они
навсегда застынут в своих последних бессмысленных позах.
Бессмысленность в Сокко, кажется, приобрела свое новое измерение. Сидя в кафе,
выслушивая чье-нибудь Lпредложениеv, я вдруг осознаю, что собеседник на самом
деле рассказывает сказку ребенку, ребенку внутри себя самого: патетические
фантазии о контрабанде, о торговле брильянтами, наркотиками, оружием, или об
открытии ночных клубов, кегельбанов, туристических агенств. А иногда и сама идея
бывает ничего себе, да только она неосуществима ¬ возбужденный, доверительный
голос, решительные жесты в шокирующем контрасте с мертвыми, безнадежными
глазами, опущенными плечами, одеждой, которая уже не поддается ремонту и
оставлена в покое ¬ пусть себе разваливается.
У некоторых из них есть и инициатива, и интеллект, например, у Бринтона,
который, существуя на скромный доход, пишет такие нецензурные романы, что
опубликовать их невозможно. Он, без сомнения, талантлив, но его работа
безнадежно непродаваема. Он интеллектуален, у него есть редкая способность
видеть соотношение несопоставимых вещей, координировать информацию, но он
движется сквозь жизнь, как фантом, никогда не способный найти нужное время,
нужное место и нужного человека, реализовать что-либо в реальных условиях трех
измерений. Он мог бы состояться как бизнесмен, антрополог, исследователь, юрист,
но стечение обстоятельств никогда не поспевало вовремя. Он всегда о