нцу
на  рыло.  Впрочем,  мы  не  голодали. Приличная уже известность группы,
древний родной Гурзуф, друзья и подруги из Москвы, Киева, Питера,  дикие
ночи  c ними на сцене клуба под бесстрастным монументом в темноте - свет
нам включать не рекомендовали, - утреннее пиво в тени кустов туи под шум
моря  и  восхитительную  вяленую  ставридку  -  это  была наша последняя
настоящая южная поездка. Мы и потом ездили на юг, играли  там  (это  уже
называлось   -   гастролировали),   но   вот   этот  святой  бесшабашный
хиппово-рок-н-ролльный  дух  -  он  остался  там,  в  Гурзуфе  семьдесят
восьмого.
     Я не поеду больше в Гурзуф. Нет больше того Гурзуфа,  и  постоянное
сопоставление  картин,  бережно хранимых памятью, c реальностью вызывает
мучительное  чувство.  Кто-то  безобразно   расширил   мою   набережную,
понатыкал  бездарных  зонтиков,  как  будто это какая-нибудь Ялта, и нет
пива в "Стекляшке" и портвейна в "Чайнике", и дело вовсе не в  пиве  или
портвейне,  а в том, что дух - дух ушел, умер, стал другим. В "Спутнике"
вместо озорных иностранных студентов живут унылые семейные  комсомольцы,
и  пьют они теперь не в "Тарелке", а в номерах под одеялом, и c катеров,
подходящих к пирсу, звучит совсем другая  музыка,  и  над  клубом  нашим
соорудили  какой-то  немыслимый  стеклянный  переход из дома Коровина по
второму этажу, и что там теперь, внутри, я даже боюсь подумать. И только
танцплощадка  наша  цела и невредима, и так же точно мажет кто-то дегтем
верх решетки, ее окружающей,  чтобы,  значит,  не  лазили  бесплатно,  -
маленький  нелепый  островок  прошлого. Так нам и надо. Ничего не бывает
вечно.
     Осенью  мы  расстались c дудками. То ли мы наигрались в духовые, то
ли ребята слишком любили выпить, но скорее всего нам захотелось  чего-то
нового.  Видимо, захотелось синтезаторов. Они тогда были в большой моде,
постоянно доходила информация о каких-то  новых  невероятных  клавишных,
долетали   волшебные   слова   "Мелотрон",   "Полимуг",  "Клавинет  Д6".
Электрон