жки холодильника. Стряхнув  наконец
с себя мрачную подавленность, сделал резкий вдох. Стоять так вот без конца
не имеет никакого смысла: либо он  доберется  до  печенья,  либо  умрет  с
голоду.
   Погруженный в разработку плана, Скотт шел вокруг плетеного стола.
   Как и на  всякую  горную  вершину,  на  верх  холодильника  можно  было
забраться разными путями. Но  все  они  были  не  из  легких.  Он  мог  бы
попробовать взобраться по лестнице, которая была приставлена к  топливному
баку, рядом с косилкой, на его крышку (а для Скотта  уже  это  было  почти
равно покорению Эвереста),  по  ней  пройти  к  груде  картонных  коробок,
перебежать по широкому  кожаному  чемодану  Луизы  к  нитке,  свисающей  с
холодильника, и по ней вскарабкаться к  цели.  Он  также  мог  попробовать
залезть на красный, с ножками крест-накрест, столик, с  него  перепрыгнуть
на картонки, опять же пройти по  чемодану  к  нитке  и  по  ней  забраться
наверх. И был еще один путь. Скотт мог попытаться залезть на стоящий рядом
с холодильником плетеный стол и уже с него начать долгий и опасный  подъем
по свисающей с белой громады нитке.
   Скотт отвернулся от холодильника и посмотрел  в  противоположный  конец
погреба - на стену скалы, на принадлежности для крокета,  на  поставленные
друг на друга  садовые  кресла,  на  пляжный  зонтик,  украшенный  пестрым
рисунком, оливкового цвета складные брезентовые стулья. Он глядел  на  все
это глазами, в которых застыло отчаяние.
   "Неужели нет иного  пути  наверх?  Неужели,  кроме  этого  злосчастного
печенья, в погребе нет больше ничего съестного?"
   Взгляд Скотта медленно двинулся по верхнему краю скалы.  Там,  наверху,
еще лежал один-единственный засохший ломтик хлеба. Но Скотт знал, что туда
он ни за что не полезет: страх, внушенный пауком, подавлял все. Даже голод
не заставил бы его снова забраться на скалу.
   Вдруг Скотт подумал: "А пауки съедобны?" От отвращения в желудке что-то
протестующе забурчало.
   Он выкинул эту мысль из головы и вновь о