и и что  не  стоит смотреть ей в  лицо.  Потому  что смерть, как
убежище, как комната с закрытыми шторами, как одиночество, она  одновременно
ужасна и заманчива: чувствуешь, что там тебе было бы хорошо. Достаточно лишь
позволить себе войти,  чтобы погрузиться в эту  внутреннюю спячку.  Эвридика
так   соблазнительна,   что   забываешь,   почему   этому   соблазну   нужно
сопротивляться.
  Нужно это единственно потому, что проход туда  -  это зачастую  билет в
один конец. Иначе, это бы не было необходимо.

  Я  уселась  на  лестнице,  думая  о  бабушке   и  белом  шоколаде.  Она
способствовала моему  освобождению  от смерти, и  немного погодя наступил ее
черед. Словно была заключена сделка. Она оплатила мою  жизнь своею. Знала ли
она об этом?
  По крайней мере, я сохранила воспоминание о ней. Моя бабушка сняла гипс
с  моей памяти. Просто прокрутить  назад:  она  здесь,  живая, держит плитку
шоколада как скипетр. Так я возвращаю ей то, что она дала мне.
  Я не  заплакала.  Я  снова поднялась в  комнату, чтобы играть  в  самую
лучшую  игру  в  мире:  юлу.  У меня была  юла  из пластмассы, стоившая всех
богатств  в  мире.  Я  раскручивала ее  и  часами неподвижно  смотрела.  Это
постоянное вращение казалось мне важным.

  Я знала, что такое смерть. Мне не  достаточно было понимать это. У меня
была масса вопросов. Проблема была в том, что официально я располагала всего
шестью словами, из которых не было ни  одного глагола, ни  одного  союза, ни
одного наречия:  с этим трудно  было построить  вопросительное  предложение.
Конечно,  на самом  деле,  в моей голове  был необходимый лексикон  - но как
внезапно перейти от шести к тысяче слов, не разоблачив свой обман?
  К  счастью, выход был: Нишио-сан.  Она говорила только по-японски,  что
ограничивало ее общение  с  моей матерью. Я  могла тайком  поговорить с ней,
спрятавшись за ее языком.
  - Нишио-сан, почему мы умираем?
  - Ты что, разговариваешь?
  - Да, но не говори об этом никому. Это секрет.
  - Твои родители обрадовали