й казалось, что они непоследовательны в своих
суждениях, но они никогда не шли на компромисс: вплоть до
абсурдного финала они следовали логике сразу нескольких
несовместимых мнений, не ощущая этой несовместимости. С
холодной головой, уравновешенные в суждениях, невозмутимо
чуждые порыву, они качались от одной асимптоты к
другой*.
[* Эта метафора -- "качание от одной асимптоты к другой" --
родилась в разговоре с другом, рассказавшим, что он по
ошибке применил термин "асимптота" к ветвям гиперболы.
(Примеч. авт.) *]

Это был ограниченный, узко мыслящий народ, чей инертный ум
являл собою невспаханное поле покорного смирения. Его
воображение было пылким, но не творческим. В Азии было так
мало собственно арабского искусства, что практически можно
было бы сказать, что искусства у арабов не было вообще,
хотя среди имущих классов встречались достаточно
либеральные покровители искусств, которые поддерживали
таланты в области архитектуры, керамики или различных
ремесел, проявлявшиеся у соседей или среди рабов. Не
занимались они и сколько-нибудь заметной промышленной
деятельностью. К этому не были приспособлены ни ум их, ни
тело. Они не изобретали философских систем и не создавали
сколько-нибудь сложной мифологии. Они следовали своему
курсу между идолами племени и пещеры. Будучи из всех других
народов наименее подвержены болезням, они принимали дар
жизни, не задаваясь никакими вопросами, как аксиому. Для
них она была неизбежностью, заповеданной человеку, неким
узуфруктом, не подлежавшим критике. Самоубийство было
невозможно, обычная же смерть не несла горя.

Это был народ эмоциональный, импульсивный, идейный, раса
индивидуальной одаренности. Действия этих людей были
потрясающи на фоне повседневного покоя, их великие
выглядели еще величественнее в сравнении с общим уровнем
толпы. Их убеждения были инстинктивными, действия
интуитивными. Главным для них были вопросы веры: почти все
они монополисты богооткровенных религий. Среди последних
выжили три: две из них были экспортированы