что профессиональная
тайна не помешает  вам сообщить мне, насколько основательны  мои подозрения?
Впрочем, вот и само доказательство преступления!
     Он  развязал уголок своего платка, вынул  оттуда пуговицу и  показал ее
слуге, который тотчас же ответил:
     -- Вы правы: эта пуговица от одежды господина Бернетта. Я видел у  него
такие же, с  такой же точно  надписью  "Барров Т. Лондон". Я утверждаю это с
тем большей  уверенностью, что  сегодня утром господин Бернетт, заметив, что
не достает  у панталон одной пуговицы, просил меня  пришить ему другую на ее
место, которое, впрочем, было вырвано вместе с пуговицей.
     Эти слова чуть не свели с ума Редона, но он сдержался и произнес, не то
смеясь, не то сердясь:
     --  Вот видите, какой  плут  этот  англичанин.  И выглядит, верно, хуже
меня?
     -- Еще бы! Ему около сорока лет, он высок,  напоминает боксера и  носит
дымчатые очки...
     -- Так он уехал?
     -- Да, сударь!
     -- И забрал свои сундуки, чемоданы?
     --  Чемодан  и  три  английские  ивовые корзины,  покрытые просмоленным
полотном.
     -- Хорошо, благодарю!.. Держите, Феликс! -- сказал Редон, вручая третий
луидор слуге, рассыпавшемуся в благодарностях.
     Узнав все,  что ему было нужно,  Редон вышел из Павильона,  заплатил за
карету  и  помчался на станцию.  Поезд  только  что  отошел,  пришлось около
получаса дожидаться другого. Кстати,  репортер  вспомнил,  что, кроме  чашки
чая,  у  него ничего не было во рту целый день, а время близилось  к четырем
часам. Он съел два  сандвича, выпил  стакан малаги, выкурил  сигару и вскоре
покатил  в  Париж.  Пятьдесят  минут спустя  поезд  остановился  на  станции
Сен-Лазар. Справедливо полагая, что  путешественники, едущие из Сен-Жермена,
редко сами  заботятся о багаже, он опросил  сейчас же всех  носильщиков,  не
принимали ли  они вещей  у господина,  похожего на Бернетта, владельца  трех
ивовых корзин. Никто такого  не видал.  Редон, однако, не потерял  мужества,
памятуя, что терпение -- необходима