тверждавшихся вполне вещественным поощрением.  Я  так  часто  повторял,
перед тем как дать ей пищу, вопрос: "Ты голодна?", что ничуть не удивился,
услыхав, как она лепечет,  стремясь  сократить  танталову  муку  ожидания:
"Голодна... голодна...", виляя задиком,  словно  собачка  при  виде  куска
сахара. Так же как я отнюдь не был поражен, когда она, царапаясь в дверь в
обычный вечерний час,  вместо  жалобного  повизгивания  вдруг  взмолилась:
"Выйти... выйти!" - и твердила это до тех пор, пока я не крикнул: "Нет!" -
таким голосом, что она тут же стихла. Но с этого дня и она стала  отвечать
мне "нет" гораздо чаще, чем хотелось бы.
   Я надеялся, что, видя каждое утро, как я надеваю халат, она в  конечном
счете последует моему примеру, тем более что в  спальне  было  холодно  (я
специально не топил здесь). Но она предпочитала таскать за собой одеяло  и
всякий раз, как я делал  попытку  уговорить  ее  сменить  его  на  одежду,
вырывалась у меня из рук с не терпящим возражения "нет!". Все же я положил
под одеяло комбинацию, прочее белье, шерстяное  платье.  Почти  весь  день
Сильва спала там, свернувшись клубочком;  таким  образом,  думал  я,  вещи
пропитаются ее запахом и она, привыкнув к ним, может быть,  согласится  их
надеть. Она и в самом деле начала натягивать  их  на  себя,  однако  самым
нелепым образом, то и дело теряя и разбрасывая повсюду. Но я твердо  решил
проявить терпение и дождаться своего часа. Она воспринимала все  больше  и
больше понятий, разумеется, по-прежнему сугубо практического  порядка,  из
числа повседневных, и достигла в своем развитии ну, скажем,  уровня  умной
собаки. Но ведь собаку можно научить множеству вещей - так их, впрочем,  и
дрессируют, заставляя понять, что за каждым  действием,  запрещенным  или,
напротив, желаемым, неизбежно следует соответственно хлыст или  лакомство.
В тот день, когда Сильва поняла мои слова: "Ты выйдешь, если оденешься", я
выиграл партию - почти выиграл. Она послушно дала надеть на себя рубашку и
кинулась к д