ажданин, это доктор  Марат,  Друг  народа.  Первый  белый,
первый француз, которого черный цвет кожи нынче спас от мести белых людей.
   Биассу низко поклонился, разводя руками. Оже продолжал:
   - Гражданин Марат, мы видели вас в ту  ночь,  вы  ходили,  прихрамывая,
вместе с господином Робеспьером за тесовой оградой  трибун,  там,  где  за
головами депутатов стояла публика. Мы дважды слышали ваш  голос,  когда  в
перерывах вносили новые факелы. Дважды  ваша  тень  покрыла  меня,  когда,
указывая  на  трибуну  английского  гостя,  господина  Юнга,  сидевшего  с
швейцарским гостем, господином Дюмоном, вы крикнули:  "Они  ошибутся,  эти
стреляные парламентские волки, они  ошибутся,  считая  голос  французского
народа младенческим лепетом парижской свободы. Они еще услышат гром!".
   - Не помню, - сказал Марат, - кажется, это было  собрание,  на  котором
Камюс предложил учредить национальный  архив  из  пергаментной  дворянской
рвани. Дворяне беспокоились, что погибнут их титры, их бумажные  права  на
труд крестьян. Лучше  бы  они  подумали  о  том,  что  скоро  погибнут  их
деревянные головы. Я помню еще, что этот дурак  Бальи  предложил  отменить
рукоплескания, так как они зачастую поощряют глупых ораторов, и  вся  зала
Манежа огласилась  бешеными  аплодисментами  парижского  народа.  Французы
ликовали, видя, как Бальи превращается в красного индюка.
   - Нет, это было не то собрание, - сказал Оже, сурово нахмурившись. -  Я
хочу напомнить доктору Марату только то собрание, когда  нам  дали  слово,
когда мы говорили о своих обидах и о своих ожиданиях, когда мы  на  алтарь
Франции принесли наши два клада, когда с трибуны  я  говорил,  что  первый
клад - это наша горячая вера в свободу  французского  народа,  наша  жажда
отдать ей все наши братские силы, а второй клад - это вырытые из  земли  и
скопленные  трудом  и  горем  шесть  миллионов   золотых   ливров,   тайно
привезенные  нами  в  подарок  Франции.  Вы  помните,  доктор  Марат,  как
президент Бальи ответил на т