и трудно иметь дело.
   Так я никогда и не узнал, в чем заключалась великая тайна моего отказа.
Но  у  меня  не было ни  малейшего желания  нарушать свои  принципы и  иметь
секреты с КГБ. Это было необходимым условием продолжения "скачек на тигре".
   Последние  десять месяцев,  с момента создания  группы по наблюдению за
выполнением советскими  властями Хельсинкских соглашений, я  был ее  членом,
представляя вместе с Виталием Рубиным, а потом и с Володей  Слепаком, прежде
всего наше  еврейское  эмиграционное движение.  Мы,  естественно,  принимали
участие  в  подготовке и  передаче  западным  корреспондентам  и  дипломатам
заявлений в поддержку различных национальных и религиозных групп и отдельных
людей: христиан-пятидесятников, крымских татар, украинских политзаключенных,
русских  диссидентов-демократов  -- всех  тех, чьи права  нарушались вопреки
положениям  Заключительного  акта в  Хельсинки.  Возвращение к  национальным
корням, приобщение к своему  народу, ощущение причастности к  его истории --
словом, все, составляющее самую суть сионизма,  --  привело к  тому, что  мы
почувствовали  себя свободными людьми. А обретя внутреннюю  свободу, человек
уже не может  не откликнуться на  страдания других. Разумеется,  и  вся наша
деятельность в рамках Хельсинкской группы была подчеркнуто открытой.
   Нет сомнений,  что даже  одного  интервью иностранному  корреспонденту,
любого  из  доброй сотни  подписанных  мной  документов, было достаточно для
ареста  по обвинению в  антисоветской деятельности. Опыт многих  подтверждал
это, и я постоянно был готов к  тому,  что  меня рано или  поздно посадят на
скамью подсудимых. Но могут ли подобные эпизоды стать формальной основой для
обвинения  в  измене  Родине,  -- ведь  это должно, как нам  всем  казалось,
подразумевать тайную связь со спецслужбами западных стран? Еще за две недели
до моего ареста мы все были уверены,  что нет. Сейчас я еще раз сказал себе:
"Наша деятельность  слишком хорошо известна,  чтобы они  решились стр