ших желтых фур, запряженных четверкой,  с  цветными  фонарями;
грузчики снимали ящики с яйцами, корзины с творогом и маслом и несли их  в
павильон продажи с аукциона, где чиновники в каскетках помечали при  свете
газа в своих записных книжках количество товара. Клод  был  очарован  всей
этой сутолокой. Он забывал обо всем  на  свете,  то  любуясь  каким-нибудь
неожиданным  освещением,  то  синим  пятном  рабочих  блуз,  то   картиной
разгрузки подвод. Наконец они выбрались из сутолоки. Они  продолжали  путь
по главной галерее рынка, и на них  повеяло  вдруг  упоительным  ароматом,
который разливался вокруг и точно следовал за ними по пятам. Они оказались
в самом центре торговли срезанными цветами. На тротуарах, перед  сидевшими
слева и справа женщинами, стояли квадратные корзины,  полные  пучков  роз,
фиалок, георгин, маргариток. Одни цветы багрянели, как пятна крови, другие
томно  бледнели,  отливая  необычайно  нежными  серебристо-серыми  тонами.
Свеча, горевшая подле одной из корзин, пронизывала окружающую  ее  черноту
звенящей музыкой красок, озаряя яркие лепестки маргариток, кроваво-красные
головки георгин, лиловатую синь фиалок, румяную  плоть  роз.  И  ничто  не
могло дать большей услады, ничто так не напоминало о весне, как это нежное
благоухание, настигшее их  здесь,  на  тротуаре,  после  терпкого  дыхания
морского улова, после гнилостного запаха сыра и масла.
   Клод и Флоран вернулись обратно; они бродили, медля уйти, среди цветов,
с   любопытством   останавливались   перед   цветочницами,    продававшими
папоротники  и  виноградные  листья,  аккуратно  перевязанные  пучками  по
двадцать пять штук. Затем  Флоран  и  Клод  свернули  в  небольшую,  почти
пустынную галерею, где их шаги гулко отдавались, как под  сводами  церкви.
Тут они обнаружили крохотного ослика, запряженного в повозку чуть побольше
тачки; ослик, должно быть, соскучился в одиночестве  и,  завидев  их,  так
громко и протяжно заревел, что задрожали огромные  крыши  рынка.  В  ответ
раздало