так  быстро,  как  только  могла,  но  наша
колымага с ее "заново перебранным" мотором не выжимала больше  шестидесяти
километров в час.
 Полуостров соединен с материком тридцатиметровым мостом,  переброшенным
через пролив, чье песчаное дно обычно обнажено и покрывается водой лишь  в
самые большие приливы, в период равноденствия. Задолго  до  моста  мужчина
приказал мне остановить машину и выключить фары. Я  обернулась  посмотреть
на него. Сидя на койке, где я оставила  платье,  он  вытаскивал  из  своих
башмаков шнурки. Рубаха и штаны его, из той же грубой ткани, были заляпаны
грязью.
 Он связал шнурки в один, потом с кошачьим проворством поднялся на  ноги
и  сорвал  с  моей  шеи,  потянув  кверху,  цепочку.  Особой  боли  я   не
почувствовала, но не удержалась и вскрикнула. Он угрожающе занес надо мной
ручищу и гаркнул:
 - Замолчите!
 После чего, стоя и касаясь бритой головой потолка фургона,  он  снял  с
моей цепочки висевший на ней золотой медальон и  прицепил  его  к  шнурку.
Медальон был моей первой в жизни драгоценностью  -  его  подарили  мне  на
крестины. На медальоне была выгравирована Святая Дева с  Христом-младенцем
на руках. Несмотря на скудное освещение, мужчина очень ловко управлялся  с
этими мелкими предметами.
 - Вот, - сказал он, - так будет правдоподобнее.
 Он скомандовал, чтобы я приподняла волосы, и накинул мне на шею  шнурок
- так,  что  медальон  оказался  спереди.  Я  почувствовала  -  это  самая
настоящая удавка: он слегка потянул за конец, чтобы до меня быстрее дошло.
Держа мою голову запрокинутой и прижимаясь к моей щеке колючей щетиной, он
зашептал почти дружески, что было ужаснее любого крика:
 - Скоро нам придется встречаться с людьми. Так вы уж постарайтесь  быть
на высоте. Одно неверное слово - и я вас задушу!
 Мы снова пустились в путь. Я не в силах подобрать слова, чтобы  описать
свое тогдашнее состояние. Я мечтала об одном -  проснуться.  Проносившийся
за стеклами пейзаж, хоть и  виденный  многократно,  казался  мне  чужим  и
незна