с очаровательной гримаской. Я не удержался и воскликнул:
   -- Гертруда, вы сами прекрасно знаете, что вы красивы.
   Она  замолчала,  и на лице у нее  появилось очень серьезное  выражение,
которое не покидало ее до самого возвращения домой.
   Едва мы вернулись, как Амелия нашла случай дать мне  понять, что она не
одобряет моей поездки. Конечно, она могла  бы заявить  об  этом  раньше; но,
согласно  своему  обыкновению ничему  не  препятствовать, она позволила  нам
сначала уехать для того, чтобы потом получить право осудить. Она, собственно
говоря,  не  сделала  мне  ни  одного  упрека, но  самое  ее  молчание  было
красноречиво. Разве неестественно было справиться о том, что мы слушали, раз
ей было отлично известно, что мы  с Гертрудой отправились  на концерт? Разве
девочка не  почувствовала  бы больше радости, услышав,  что  к посещению  ею
концерта  проявляется  некоторый  интерес? Впрочем,  нельзя  сказать,  чтобы
Амелия все время  молчала, но она, видимо, с совершенно определенным умыслом
старалась говорить о  самых безразличных вещах. И только поздно ночью, после
того как дети отправились спать, я отвел ее в сторону и строго спросил:
   -- Ты недовольна тем, что я сводил Гертруду в концерт?
   В ответ я услышал:
   -- Ты делаешь для нее то, чего никогда бы не сделал ни для кого из нас.
   Итак, все время одна и  та же  обида, все  то же  неумение  понять, что
праздник устраивается для  ребенка,  вернувшегося со стороны, а не для  тех,
кто оставался дома, -- как говорит нам притча. Мне было больно и оттого, что
Амелия не  приняла во внимание увечья Гертруды,  для  которой никаких других
праздников  не  существовало.  И  если  у меня  сегодня  случайно  оказалось
свободное время, у меня, человека всегда очень занятого, то упрек Амелии был
тем более несправедлив, что она хорошо  знала, как  были сегодня заняты наши
дети: у  одного  -- срочная работа,  у  другого  -- неотложное дело; сама же
Амелия совершенно не интересовалась  музыкой, так что, если  бы она сво