чивающиеся  сквозь
тюлевые занавески. Спящая Гэйл. Это очень важно. Гэйл, спящая в постели.
   Снова мне приснился тот самый сон. На этот раз город вошел через окно и
набросился на Гэйл. Огромный, шипастый, ползучий, весь в огнях,  он  рычал
что-то на  непонятном  языке,  состоящем  из  автомобильных  гудков,  шума
большой толпы и грохота строек. Я пытался бороться с ним, но  он  все-таки
добрался до Гэйл... и превратился в поток мерцающих  звезд,  рассыпавшихся
по постели, по всему, что нас окружало. Я  резко  проснулся  и  до  самого
рассвета больше не сомкнул глаз. Встал, оделся вместе с Гэйл  и  поцеловал
ее перед уходом, ощутив сладострастную реальность доверчивых  человеческих
губ.
   Затем отправился на встречу с Бернардом. В его распоряжение  был  отдан
кабинет в одной из больших  пригородных  больниц.  Я  поднялся  лифтом  на
шестой этаж и воочию убедился, что могут сделать известность и состояние.
   Прекрасно обставленная комната, изящные гравюры  на  шелке,  украшающие
стенные панели из дерева,  мебель  из  хромированного  металла  и  стекла,
кремового цвета ковер, китайская бронза, полированные шкафы и столы.
   Бернард предложил мне чашку кофе. Я не стал отказываться. Он сел  сбоку
от письменного стола, я - напротив него с чашкой кофе во влажных  ладонях.
На нем был  серый  с  иголочки  костюм.  Седые  волосы  и  четкий  профиль
дополняли картину.  В  свои  шестьдесят  с  лишним  он  здорово  напоминал
Леонардо Бернстайна.
   - По поводу нашего общего  знакомого...  -  начал  Бернард.  -  Мистера
Улэма. Блестящий ученый и, я не побоюсь этого слова, отважный.
   - Он мой друг. И я обеспокоен тем, что с ним происходит.
   Бернард остановил меня, подняв палец:
   - Но этот отважный человек совершил безрассудный,  идиотский  поступок.
Того, что с ним произошло, просто нельзя было допускать. Решиться на такой
шаг его вынудили обстоятельства, но это, конечно,  не  оправдание.  Однако
что сделано, то сделано. Настолько я понимаю, он вам все рассказал.
   Я ки