ою тревогой,  которая, точно
хмель,  бродила  в  его  больном мозгу,  эти произведения под  покровом тени
ожили, зашевелились и вихрем понеслись  перед ним;  каждый фарфоровый уродец
строил  ему гримасу, у людей,  изображенных  на картинах,  веки  опустились,
чтобы дать  отдохнуть глазам. Все эти фигуры вздрогнули, вскочили,  сошли со
своих  мест  --  кто  грузно,  кто  легко,  кто грациозно,  кто  неуклюже, в
зависимости от своего нрава, свойства и строения. То был некий  таинственный
шабаш,  достойный тех  чудес, что  видел доктор  Фауст  на Брокене.  Но  эти
оптические   явления,   порожденные  усталостью,  напряжением  взгляда   или
причудливостью сумерек,  не могли  устрашить незнакомца. Ужасы жизни были не
властны  над душой, свыкшейся с ужасами смерти. Он скорее даже поощрял своим
насмешливым сочувствием нелепые странности этого  нравственного гальванизма,
чудеса  которого  соединились с  последними мыслями, еще  поддерживавшими  в
незнакомце ощущение бытия. Вокруг  него царило столь глубокое  молчание, что
вскоре  он осмелился отдаться сладостным мечтам, образы  которых  постепенно
темнели, магически изменяя свои оттенки по мере угасания дня.
     Свет,  покидая  небо,  зажег  в борьбе  с ночью  последний  красноватый
отблеск; молодой  человек  поднял голову и  увидел  слабо освещенный скелет,
который  с  сомнением качнул  своим  черепом справа  налево, как  бы говоря:
"Мертвецы  тебя еще  не  ждут". Проведя  рукой по лбу, чтобы  отогнать  сон,
молодой  человек  отчетливо  ощутил прохладное  дуновение,  что-то  пушистое
коснулось его щеки, и он вздрогнул. Чуть слышным звоном отозвались стекла, и
он подумал, что эта холодная, пахнувшая могильными тайнами ласка исходила от
летучей мыши.  Еще  одно мгновение  при  расплывающихся отблесках  заката он
неясно  различал  окружавшие  его призраки;  затем  весь этот натюрморт  был
поглощен  сплошным  мраком.  Ночь --  час,  назначенный им  для  смерти,  --
наступила  внезапно. После этого в течение некоторого  времен