вал  в  этом  отношении,  потому что мне казалось, что это -- да! это
мужественное свойство. Когда мне было лет пятнадцать-шестнадцать, я  годами,
скажем,  спал при открытом окне без одеяла, и когда было холодно, я вставал,
делал гимнастику, ложился обратно -- ну, все это впрок как будто пошло.
     Затем школьные годы пошли дальше, три года в той же школе. Почему?  Она
самая  дешевая  была,  во-первых,  затем единственная по тому времени вокруг
Парижа и в самом Париже,  где  можно  мне  было  быть  живущим.  Потом  меня
перевели  в  другую  -- там был просто рай земной, божьи коровки после того,
что я видел в первой школе; самые ярые были просто как картинки.

     - Школьную дисциплину вы принимали?

     - Я был слишком ленив для того, чтобы быть шаловливым мальчиком; у меня
было чувство, что шалости просто того не стоят. Меня школа не  интересовала,
меня  интересовали  только  русские  организации;  и кроме того, я обнаружил
очень важную вещь: если ты учишься плохо, ты два года сидишь в одном классе,
и так как я хотел избавиться от школы поскорее,  то  я  всегда  учился  так,
чтобы не засидеться, это было моим основным двигателем. А некоторые предметы
я  любил и ими занимался; то есть "некоторые", множественное число, -- почти
преувеличение, потому что я увлекался латынью. Меня  всегда  интересовали  и
увлекали  языки,  латынь  мне  страшно  нравилась, потому что одновременно с
латынью я увлекся архитектурой, а латынь и архитектура одного свойства:  это
язык,  который  весь  строится  по определенным правилам, именно как строишь
здание -- и грамматика, и синтаксис, и положение слов, и  соотношение  слов,
-- и  этим меня латынь пленила. Немецкий я любил, немецкую поэзию, которую я
и до сих пор люблю. Про архитектуру, когда мне  было  лет  десять,  я  очень
много читал, а потом успокоился, увлекся другим -- воинским строем, тем, что
называлось  родиноведение,  то  есть  всем,  что  относилось  к  России,  --
историей, географией, языком опять-таки; и жизнью  ради