же внутреннее противоречие, как
холодный огонь или горячий лед.

Казалось бы очевидно, что если одни люди могут, несмотря на признания
благодетельности любви, во имя каких-то благих Целей в будущем, допускать
необходимость мучительства или убийства некоторых людей, то точно с таким
же правом могут другие люди, тоже признавая благодетельность любви,
допускать, тоже во имя будущих благ, необходимость мучительства и убийства
других людей. Так что казалось бы очевидно, что допущение хотя какого бы то
ни было исключения из требования исполнения закона любви уничтожает все
значение, весь смысл, всю благодетельность закона любви, лежащего в основе
и всякого религиозного учения и всякого нравственного учения. Казалось бы,
это так очевидно, что совестно доказывать это, а между тем люди
христианского мира, - как признающие себя верующими, так считающие себя
неверующими, но признающие нравственный закон, - и те и другие смотрят на
учение о любви, отрицающее всякое насилие, и в особенности на вытекающее из
этого учения положение о непротивлении злу злом, как на нечто
фантастическое, невозможное и совершенно неприложимое к жизни.

Понятно, что люди властвующие могут говорить, что без насилия не может быть
никакого порядка и доброй жизни, разумея -под "порядком" такое устройство
жизни, при котором немногие могут в излишестве пользоваться трудами других
людей, под "доброй" же жизнью разумея беспрепятственность ведения такой
жизни. Но как ни несправедливо то, что они говорят, понятно, что они могут
говорить так, потому что уничтожение насилия не только лишает их
возможности жить так, как они живут, но и обличает всю давнишнюю
несправедливость и жестокость их жизни.

Но рабочим-то людям, казалось бы, уже не нужно того насилия, которое они,
как это ни удивительно сказать, так старательно сами над собою делают и от
которого они так страдают. Ведь насилие властвующих над покоряющимися не
есть прямое, непосредственное насилие сильного человека над слабым и
большого числа над меньшим, ст