та, ела  душу  Захара Павловича, он не
владел собой и  мучился разнообразными  чувствами, каких при  работе у  него
никогда не появлялось (Ч:33).
     Думать или  чувствовать в этом  мире  может  только  тот, кто хочет  (и
готов) испытывать мучения (кто к этому призван):
     Захар  Павлович  думал без  ясной  мысли,  без  сложности слов -  одним
нагревом своих впечатлительных чувств,  и этого  было  достаточно для
мучений (Ч:59).
     По-настоящему  можно  заниматься только чем-то одним:  либо  трудиться,
либо  думать,  либо чувствовать.  Снова  и  снова  Платонов  повторяет,  что
избыточно  "праведные"  чувства  в  человеке  (и даже  "настроение")  мешает
выработаться "истинной" мысли:
     Чепурный  безмолвно  наблюдал солнце,  степь и Чевенгур и  чутко ощущал
волнение близкого коммунизма.  Он боялся  своего поднимающегося  настроения,
которое густой  силой  закупоривает  головную  мысль и делает трудным
внутреннее  переживание.  Прокофия  сейчас  находить  долго,  а  он  бы  мог
сформулировать, и стало бы внятно на душе.
     - Что такое мне трудно, это же коммунизм  настает!  - в  темноте своего
волнения тихо отыскивал Чепурный (Ч:137-138).
     Вот  разговор,  происходящий   во  время  первой  встречи  Чепурного  с
Копенкиным среди поля, когда  они  в общем-то друг  другу  не знакомы и даже
цель поездки Чепурного - передать  записку  от Дванова - в результате как-то
сама  собой  исчезает (Чепурный  рвет записку, устыдившись,  будто он  едет,
чтобы забрать  чужую лошадь, и может быть заподозрен в корысти). Копенкин же
после   разговора   решает   обследовать   коммунизм   и   отправляется    с
заинтересовавшим его собеседником в Чевенгур:
     - А как  ты  думаешь,  -  спросил Копенкин, - был товарищ  Либкнехт для
Розы, что мужик для женщины, или мне только так думается?
     - Это тебе так только  думается, - успокоил Копенкина чевенгурец. - Они
же сознательные люди! Им некогда: когда думают, то не любят. Что это:
я, что ль, или ты - скажи мне пожалуйста!