х. В одной веселой куче.
	Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними!
	А он... Не помню, как зовут. Я был не с ним. С другими.
	А он мне - пей! - и жег вином. - Кури! - и мы курили.
	Потом на языке одном о разном говорили.
	Потом на языке родном о разном говорили.
	И он сказал: - Держу пари - похожи наши лица,
	Но все же, что ни говори, я - здесь, а ты - в столице.
	Он говорил, трещал по шву: мол, скучно жить в Сибири.
	Вот в Ленинград или в Москву...
	Он показал бы большинству
	И в том и в этом мире.
	- А здесь чего? Здесь только пьют.
	Мечи для них бисеры. Здесь даже бабы не дают.
	Сплошной духовный неуют
	Коты как кошки, серы.
	- Здесь нет седла, один хомут.
	Поговорить - да не с кем.
	Ты зря приехал. Не поймут.
	Не то, что там - на Невском.
	- Ну как тут станешь знаменит -
	Мечтал он сквозь отрыжку.
	Да что там у тебя звенит?
	- Какая мелочишка?
	Пока я все это терпел и не спускал ни слова,
	Он взял гитару и запел. Пел за Гребенщикова.
	Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса.
	Тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.
	Потом окончил и сказал, что снег считает пылью.
	Я встал и песне подвязал оборванные крылья.    
	И спел свою, сказав себе: - Держись! - играя кулаками.
	А он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.
	Хвалил он: - Ловко врезал ты по ихней красной дате.
	И начал вкручивать болты про то, что я - предатель.
	Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел.
	Мне было стыдно, что я пел. За то, что он так понял.
	Что смог дорисовать рога, что смог дорисовать рога
	Он на моей иконе.
	- Как трудно нам - тебе и мне - шептал он,
	Жить в такой стране и при социализме.
	Он истину топил в говне.
	За клизмой ставил клизму.
	Тяжелым запахом дыша,
	Меня кусала злая вша.
	Чужая тыловая вша.
	Стучало в сердце. Звон в ушах.
	- Да что там у тебя звенит?
	И я сказал: - Душа звенит. Обычная душа.
							33.

	- Ну ты даешь... Ну ты даешь! 
	Чем ей звенеть? Ну ты даешь -
	Ведь там одна утроба.
	С тобой тут сам звенеть начнешь.
	И я сказал: - Попробуй!
	Ты не