ой, в жалком, просторном 
бельишке, перебирая босыми ногами по мокрому полу, будто жгло мне подошвы,
пятился 
к двери, от лампочки подальше, чтоб не видно было оттопырившиеся, чиненные ниже 
прорехи кальсонишки, и судорожно схлебывал: - Пра... Правда!.. Пра... Правда!
Надо 
было как-то спасаться от себя и от позора, надо было что-то делать, и я тоже
торопливо, с 
перебоями начал рассказывать свою биографию, которая оказалась гораздо длиннее,
чем 
у Анечки, и дала нам возможность маленько успокоиться. 
- Ой! Вода ж на плите! - всполошилась Анечка и с облегченным смехом торопливо 
говоря: - Кипит уж. Ключом. Вылила горячую воду в заткнутую пробкой раковину, 
сноровисто и умело принялась мыть мне голову, лицо, шею, здоровую руку и 
освобожденно, с чуть заметным напряжением и виноватостью в голосе тараторила о
том о 
сем. Когда вымыла меня, гордо сказала, показывая на зеркало: 
- Погляди, какой ты красивый у меня стал! 
Опасливо, боясь розыгрыша, я глянул в зеркало, и оттуда на меня, тоже опасливо,
с 
недоверчивостью, уставился молодой, исхудалый парень с запавшими глазами, с 
обострившимися скулами. Анечка же, привалившись своей теплой грудью ко мне,
будто 
протаранить меня собиралась, ощущаемая всей моей охолодевшей до озноба спиной, 
причесывала мои мокрые, совсем еще короткие волосы и ворковала: 
- Во-от, во-от, чистенький, ладнесенький... - А грудь все глубже впивалась мне в
спину, 
буровила ее, раздвигала кости, касаясь неотвратимым острием сердца, раскаляла в
нем 
клапана, до кипения доводила кровь - сердце вот-вот зайдется. - Ты чего
дрожишь-то, 
миленький? 
- Н-ничего... х-холодно! - нашелся я и стреканул из туалета к своему
спасательному 
вагонному месту, где Анечка успела перестелить постель, взбила подушку, уголком 
откинула одеяло с чистой простынкой. Но сам, с одной рукой я на вторую полку
влезть не 
умел eщe и покорно ждал Анечку, крепко держась за вагонную стойку здоровой рукой
- 
никто не оторвет. 
Появилась Анечка, тоже умытая, прибранная, деловито под