ырнул ножом очередного шутника и выбросил его те-
ло за борт. Экипаж не выдал убийцу, и он, не  понеся  заслуженной  кары,
стал жить спокойно. Но спокойствие это пришло слишком поздно: Уайт гово-
рил мало, никогда не смеялся, во всем ему чудились оскорбительные  наме-
ки. И сейчас, когда Парсел обернулся к нему и, подняв  брови,  повторил:
"Капитан?" - Уайту, не понявшему истинного смысла  вопроса,  почудилось,
будто лейтенант издевается над ним, и с этого часа он люто  возненавидел
его.
   Когда Парсел вошел в кают-компанию, Мэсон уже сидел на месте капитана
Барта. Не произнеся ни слова, он кивком головы указал на стул против се-
бя, на то место, которое сам он занимал при жизни Барта. "Вот я  и  стал
первым помощником", - насмешливо подумал  Парсел.  Еще  накануне  вокруг
этого стола они сидели за завтраком вчетвером. А  сейчас  их  с  Мэсоном
всего двое. Парсел вскинул глаза и посмотрел на своего собеседника. Сле-
ды вчерашнего волнения исчезли с его лица. Он приступил к  завтраку,  не
дожидаясь Парсела, и ел степенно, по-крестьянски размеренно и  тщательно
перемалывая пищу мощными челюстями.
   На английских кораблях того времени существовал своего рода неписаный
закон, согласно которому во время трапез капитан обязан был хранить мол-
чание и тем самым вынуждал к тому же  своих  помощников.  Скрытый  смысл
этого обычая основывался на том соображении, что на борту корабля  капи-
тан не имеет равного себе, а следовательно, нет у него и достойного  со-
беседника. Не прошло и пяти минут, как Парселу стало  ясно,  что  отныне
Мэсон решил следовать этому правилу. Он не открывал рта, даже  если  ему
требовался перец или пикули, и, в подражание Барту,  молча  указывал  на
них пальцем и ждал, когда Парсел поспешит передать ему судок.  Лейтенант
искоса поглядывал на квадратное, резко очерченное лицо  Мэсона,  на  его
серо-голубые глаза, низкий лоб и жесткую щетину волос. Весь он с  головы
до ног - олицетворение добропорядочности, узости, чувства долга.  Однако
сейчас этот