которое там и сям пробивался бледный
свет редких окон.
   Описываемая нами ночь началась сильным морозом и должна была  завершиться
обильным снегопадом; в такую ночь ничья  нога  не  осмеливалась  ступить  на
растрескавшуюся землю пустыря, этого подобия дороги, ведущей  в  предместье,
которой, как мы уже  знаем,  избегали  запоздалые  путники,  предпочитавшие,
безопасности ради, делать крюк. Однако опытный глаз мог бы заметить в  углу,
образуемом стеной Турнельского дворца, подозрительные черные  тени,  которые
время от времени шевелились, наводя на  мысль,  что  это  какие-то  бедолаги
пытаются сохранить естественное тепло своих тел, с каждой минутой все  более
и более похищаемое у них неподвижностью, на которую они,  по-видимому,  сами
добровольно обрекли себя в ожидании предстоящего события.
   Ночной  мрак  не  позволял  часовому  на  крепостной  башне  видеть,  что
происходит  на  площади,  часовой  также   не   мог   слышать   и   разговор
подозрительных теней, потому что они переговаривались шепотом. А  между  тем
беседа их представляет для нас некоторый интерес.
   - Этот бешеный Бюсси правильно нам накаркал, - сказала одна тень, - ночка
сегодня вроде тех, что мы видели в Варшаве, когда король Генрих был польским
королем; если так и дальше пойдет, то пророчество Бюсси  сбудется  -  у  нас
кожа потрескается.
   - Ну, ну, Можирон, что это ты расхныкался, как баба,  -  ответила  другая
тень. - Конечно, сейчас не жарко, но  закутайся  поплотней  в  плащ,  засунь
поглубже руки в карманы, и ты перестанешь зябнуть.
   - Легко тебе говорить, Шомберг, - вмешалась третья тень, -  сразу  видно,
что ты немец и сызмальства приучен к холоду. А  вот  у  меня  из  губ  кровь
сочится, а на усах сосульки растут.
   - А у меня руки мерзнут, - отозвался четвертый голос. - Могу пари держать
- пальцы уже отмерзли.
   - Бедненький Келюс, что же ты не захватил с собой муфту твоей маменьки? -
ответил Шомберг. - Она была бы  счастлива  ссудить  ее  тебе,  скажи  ты  ей
только, что му