денег, как обещал. Но об этом разговаривать в гостях она  не
решалась.
   - Афанасий Иванович, не побрезгуй, зайди назавтрие  вечерком  к  старухе,
попотчую чем бог пошлет, поговорим, - ласковым голосом  просила  старуха.  -
Помнишь, муж вживе был, так ты сиднем в доме сидел, не выгонишь, бывало.
   - Зайду, зайду, матушка, - отмахивался Юшков. - Да ты кушай, смотри,  как
хозяева угощают.
   "Поклонюсь завтра Окладникову,  -  думала  Аграфена  Петровна,  авось  не
откажет, отпустит в долг харчей. Да и Афонька Юшков  с  понятием,  от  вдовы
разносолов не потребует".
   На столе появились ягодные кисели с белыми шаньгами, сладкая каша, пироги
с черникой и моченой морошкой, изюм, пряники, и кедровые орешки.  В  кружках
пенился хлебный квас и крепкое хмельное пиво.
   Раскрасневшаяся Аннушка с поклоном потчевала гостей.
   В просторной горнице сделалось шумно  и  весело.  За  весельем  незаметно
надвинулись ранние зимние сумерки. Внесли сальные свечи, стало  еще  уютнее.
Хмель давно играл в головах гостей. Амос Кондратьевич шепнул хозяйке:
   - Убирай хлеб, Варвара, занавесь  иконы  -  пусть  веселятся.  Видишь,  у
молодых глаза разгорелись, спеть да сплясать охота... А мы, старики,  мешать
не  будем...  Милости  прошу,   -   поклонился   он   приятелям,   степенным
бородачам-мореходам, - милости прошу в горницу ко мне.
   Кормщики поднялись со своих  мест  и,  поблагодарив  хозяйку,  перешли  в
мужскую половину.
   Теперь на почетном  месте  сидели  гудошник  и  гусельщик.  Гудошник  был
молодцом с курчавой бородкой, подстрижен в кружок, как  стриглись,  впрочем,
тогда у староверов все мужчины. На нем была шелковая красная  рубаха,  синий
кафтан и бархатные брюки,  заправленные  в  козловые  сапоги.  У  гусельщика
волосы давно побелели. Он был одет в  рубаху  и  длинный  кафтан  "смирного"
темного цвета, приличного для людей пожилых и степенных.
   Первым начал молодой музыкант: по  жильным  струнам  гудка  -  поморского
инструмента,  с  виду  похожего  на  мандолину,