ла она хорошо.
     Доподлинно о событиях, предшествовавших  его  гибели  известно  одно:
другой профессор, из провинции, сделал сообщение о том, что в его  городке
зафиксировано   одновременно   несколько   случаев   неизвестного    науке
инфекционного заболевания, сопровождающимся резко  выраженным  психическим
расстройством, выражающимся  в  весьма  агрессивных  и  даже  опасных  для
окружающих формах ("Возможно, - возглашал с кафедры курносый толстячок,  -
в этот момент они воображают себя боа-констрикторами..."). При  этом  была
зачитана и ставшая в последствии знаменитой,  копия  истории  болезни  все
того же М.
     Не успел докладчик вернуться на место,  как  в  центр  зала  выскочил
Канн, и, тряся бородой и хилыми  кулаками,  потребовал  введения  в  город
особого санитарного режима, вплоть до полной карантинной изоляции области.
Вслед за этим  последовали  и  обычные  для  его  репертуара  обвинения  в
поголовном дилетантстве медиков, рвачестве и так далее -  на  разоблачения
подобного  рода  неистовый  профессор  никогда  не  скупился.  Это-то  все
испортило.
     Если бы Канн спокойно изложил свои соображения  и  доводы,  объяснил,
почему у него возникли нехорошие предчувствия, его выслушали бы в  всерьез
и, возможно, сделали свои выводы.
     Беда Канна заключалась в том, что он был почти гениален, а  потому  -
амбициозен и нетерпим. Если его осеняла идея, он  не  мог  взять  в  толк,
почему свой ход мыслей он должен кому-то еще объяснять: для него же самого
все звучало ясным, как дважды два.  Это  наталкивало  его  на  мысль,  что
собеседнику лень пошевелить мозгами.
     "Да чего еще можно ожидать от этих (... и т.д., и т.п.)  заполонивших
медицину!"
     (Впрочем, в еще большее буйство он впадал, когда оказывалось, что его
выстраданные и выношенные в душе открытия уже  были  кем-то  совершены  до
него. Правда, Канн никогда не  позволял  себе  обругать  опередившего  его
коллегу - тут надо отдать должное его определенному благородству - зато  в
таких