отомки потомков моих.

 Федотик и Родэ показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая
                                 на гитаре.

Тузенбах. По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!
Вершинин. Нет.
Тузенбах (всплеснув руками и смеясь). Очевидно, мы не понимаем друг друга.
Ну, как мне убедить вас?

                             Маша тихо смеется.

(Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или
триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не
меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых
вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете.
Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли,
высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать,
зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди
них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...
Маша. Все-таки смысль?
Тузенбах. Смысль... Вот снег идет. Какой смысль?

                                   Пауза.

Маша. Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры,
иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят,
для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего
живешь, или же все пустяки, трын-трава.

                                   Пауза.

Вершинин. Все-таки жалко, что молодость прошла...
Маша. У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!
Тузенбах. А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...
Чебутыкин (читая газету). Бальзак венчался в Бердичеве.

                            Ирина напевает тихо.

Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве.
(Читает газету.)
Ирина (раскладывает пасьянс, задумчиво). Бальзак венчался в Бердичеве.
Тузенбах. Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.
Маша. Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.
Тузенбах. Все равно... (Встает.) Я не краси