м он вдруг
выпрямлялся при последней певучей ноте и, как будто чувствуя себя выше всех в
мире, гордо, решительно вскидывал ногой гитару, перевертывал ее, притопывал,
встряхивал волосами и, нахмурившись, оглядывался на хор. Всё его тело от шеи до
пяток начинало плясать каждой жилкой... И двадцать энергических, сильных
голосов, каждый из всех сил стараясь страннее и необыкновеннее вторить один
другому, переливались в воздухе. Старухи подпрыгивали на стульях, помахивая
платочками и оскаливая зубы, вскрикивали в лад и в такт одна громче другой.
  Басы, склонив головы на бок я напружив шеи, гудели, стоя за стульями.
  Когда Стеша выводила тонкие ноты, Илюшка подносил к ней ближе гитару, как
будто
желая помочь ей, а красивый молодой человек в восторге вскрикивал, что теперь
бемоли пошли.
  Когда заиграли плясовую и, дрожа плечами и грудью, прошлась Дуняша и,
развернувшись перед графом, поплыла дальше, Турбин вскочил с места, скинул
мундир и, оставшись в одной красной рубахе, лихо прошелся с нею в самый раз и
такт, выделывая ногами такие штуки, что цыгане, одобрительно улыбаясь,
переглядывались друг с другом.
  Исправник сел по-турецки, хлопнул себя кулаком по груди и закричал: "виват!",
а
потом, ухватив графа за ногу, стал рассказывать, что у него было две тысячи
рублей, а теперь всего пятьсот осталось, и что он может сделать всё, что
захочет, ежели только граф позволит. Старый отец семейства проснулся и хотел
уехать; но его не пустили. Красивый молодой человек упрашивал цыганку
протанцовать с ним вальс. Кавалерист, желая похвастаться своей дружбой с графом,
встал из своего угла и обнял Турбина.
  - Ах ты, мой голубчик! - сказал он, - зачем ты только от нас уехал! А? - Граф
молчал, видимо думая о другом. - Куда ездил? Ах ты, плут, граф, уж я знаю, куда
ездил.
  Турбину отчего-то не понравилось это панибратство. Он, не улыбаясь, молча
посмотрел в лицо кавалеристу и вдруг пустил в упор на него такое страшное,
грубое ругательство, что кавалерист огорчился и долго не знал, ка