задницей дрыгал... - Ты
чего ж это, зараза, мой клин скосил? - Как твой! Не бреши!.. Я  -  по  межу,
тютелька в тютельку. Нам чужого не надыть - своего  хватает...  -  Знаем  мы
вас... "Хвата-ет!" Свиней ваших  с  огорода  не  сгонишь...  Скоро  на  моем
баштане пороситься будут... "Хва-та-ет!.."
   Кто-то, высокий, сутулый и жесткий, с одним  блестящим  во  тьме  глазом,
вырос над толпой, сказал: - Японец третьего дня в Сундугу пришел. Чугуевские
ребята баяли. Пришел, занял школу -  и  сразу  по  бабам:  "Руськи  барысня,
руськи  барысня...  сю-сю-сю".  Тьфу,  прости  господи!..  -  оборвал  он  с
ненавистью, резко рванув рукой наотмашь, словно  отрубая.  -  Он  и  до  нас
дойдет, это уж как пить... - И откуда напасть такая? - Нету мужику спокою...
- И все-то на мужике, и все-то на ем! Хотя б  уж  на  что  одно  вышло...  -
Главная вещь - и выходов никаких! Хучь так в могилу, хучь так в гроб -  одна
дистанция!..
   Левинсон слушал, не вмешиваясь. Про него забыли. Он был такой  маленький,
неказистый на вид - весь состоял из  шапки,  рыжей  бороды  да  ичигов  выше
колен. Но, вслушиваясь в растрепанные мужицкие голоса, Левинсон улавливал  в
них внятные ему одному тревожные нотки.
   "Плохо дело, - думал он сосредоточенно, - совсем худо... Надо  завтра  же
написать Сташинскому, чтобы рассовывал раненых  куда  можно...  Замереть  на
время, будто и нет нас... караулы усилить..."  -  Бакланов!  -  окликнул  он
помощника. - Иди-ка сюда на минутку... Дело  вот  какое...  садись  поближе.
Думаю я, мало нам одного часового у поскотины. Надо конный  дозор  до  самой
Крыловки... ночью особенно... Уж больно  беспечны  мы  стали.  -  А  что?  -
встрепенулся Бакланов. - Разве тревожно что?.. или  что?  -  Он  повернул  к
Левинсону бритую голову, и  глаза  его,  косые  и  узкие,  как  у  татарина,
смотрели настороженно, пытливо. - На войне, милый, всегда тревожно, - сказал
Левинсон ласково и ядовито. - На войне, дорогой, это не то, что с Марусей на
сеновале... - Он засмеялся вдруг