дранью. Зосима не сразу признал, что это  Славкова,  боярская  улица
Плотницкого конца, столько здесь всего настроили. Новая церковь белела,  как
сыр,  а  ближе  нее  подымалась  новорубленая  хоромина   вечевая   гридница
уличанская. Сюда уже доносился глухой гул, и топот копытный, и выкрики - шум
великого торга новогородского. Но к торгу они не пошли, а, поднявшись  выше,
по Пробойной-Плотенской вышли на Рогатицу, где находилась вечевая палата для
обыденных дел и где сейчас чаял Зосима встретить степенного посадника, Ивана
Лукинича.
   В палатах пришлось дожидаться.  Зосима  успел  поговорить  с  русобородым
крестьянским старостой из  Подвинья,  приехавшим  в  Новгород  по  поручению
своего мира, улаживать земельную тяжбу с боярыней Настасьей  Степановной,  и
даже пригласил того  к  себе,  в  Соловецкий  монастырь,  поклониться  мощам
блаженного Савватия, попутно намекнув, что  монастырская  соль  станет  тому
дешевле  боярской,  которую  они  возят  из  Неноксы.  Староста  слыхивал  о
монастыре, а соблазненный солью, обещал непременно посетить обитель.
   Наконец вечевой позовник с поклоном пригласил Зосиму наверх.  Прошли  под
тяжелыми сводами, мимо железных, клепаных дверей хранилища грамот  и  казны,
поднялись по каменной, исхоженной лестнице в горние,  рубленные  из  дубовых
бревен покои. Впустив Зосиму, позовник тотчас вышел, прикрыв за собой дверь.
   Иван Лукинич Щека, маленький ростом, суховатый,  нарочито  просто  одетый
старик, в первое мгновение показался угоднику простецом. Негустая желтоватая
бородка и редкие серебряные волосы, стянутые на затылке в узенький  хвостик,
обрамляли старчески темное лицо с прямым,  чуть  покляпым  носом  и  унылыми
складками,  сбегающими  от  глаз  к  опущенным  углам  рта.  Руки,  сухие  и
морщинистые, в коричневых пятнах, были еще  темнее  лица,  и  лишь  одинокий
старинный золотой перстень с печатью на левой говорил о том, что это рука не
плотника, а знатного мужа. Но как только  Зосима,  благословляя  степенного,
глян