воскликнул Христос. - Ты,  побивающий  камнями  пророков
своих!" Испеченный на полу грубый хлеб,  да  дешевое  кислое  красное  вино,
разбавленное водою, да горсть оливок, - о мясе козленка им не приходилось  и
мечтать! - вот и вся трапеза. И их было  мало,  так  мало  в  этом  чужом  и
враждебном, гордящемся храмом своим,  торговом  и  шумном  городе!  Их  было
только двенадцать человек. Дух отчаяния, дух скорого  отречения  от  учителя
своего витал над ними. В этот миг Иуда встал, окутав лицо плащом.
   - Что делаешь, делай скорей! - с суровой горечью произнес наставник.
   Ему уже оставалась только часть ночи: моление о чаше в Гефсиманском саду.
   Так ли бестрепетно уведал он о  предназначении  своем?  Так  ли  спокойно
отпустил от себя Иуду? Но сделать уже ничего  больше  было  нельзя.  Вскоре,
когда сад наполнился стражей,  шумом  и  лязгом  оружия,  он  сам  остановил
ученика   своего,   взявшегося   было   за   меч.   Отрубленное   ухо   раба
первосвященникова - вот и вся кровь, пролитая за него в Гефсиманском саду.
   Да, они, ученики, были готовы умереть, сражаясь. Но  не  это  было  важно
теперь. Важно было - важнейшее. И в этом, важнейшем, они были еще не тверды.
"До того, как пропоет петух, ты трижды отречешься от меня", сказал он Петру,
и - не ошибся. В свалке, в толпе, когда ему при  желании  можно  было  бы  и
скрыться, он не пожелал бежать. Иуда подошел и  облобызал  Христа.  Это  был
условный знак убийцам: "поцелуй Иуды". Учителя схватили.
   Жертва, кровавая добровольная жертва за други своя, была принесена.
   Позднее, припоминая и сопоставляя,  постигли  уцелевшие  ученики  грозный
смысл Иисусовых слов, сказанных над преломленным хлебом, и  поняли,  что  то
был завет на грядущее. Хлеб и вино - тело и кровь. И крест, и мука крестная.
Жертва, которую смертный постоянно приносит на алтарь  человечества,  высшая
жертва Создателя Созданию своему. И, собираясь тайно на общие трапезы, стали
они с тех пор преломлять хлеб и крошить в багряное вино, смеша