ли, лучше сказать,
посторонней жизни - иначе не знаю, как назвать то чудное состояние, в
котором я нахожусь, которого таинственные звенья начинают с моего детского
возраста, прежде, нежели я стал себя помнить, и до сих пор повторяются, с
ужасною логическою последовательностию, нежданно и почти против моей воли;
принужденный бежать людей, в ежечасном страхе, чтобы малейшее движение моей
души не обратилось в преступление, я избегаю себе подобных, в отчаянии
поверяю бумаге мою жизнь и тщетно в усилиях разума ищу средства выйти из
таинственных сетей, мне расставленных. Но я замечаю, что все, мною
сказанное до сих пор, может быть понятно лишь для меня или для того, кто
перешел чрез мои испытания, и потому спешу приступить к рассказу самых
происшествий. В этом рассказе нет ничего выдуманного, ничего изобретенного
для прикрас. Иногда я писал подробно, иногда сокращенно, смотря по тому,
как мне служила память - так я старался предохранить себя и от малейшего
вымысла. Я не берусь объяснять происшествия, со мной бывшие, ибо непонятное
для читателя осталось и для меня непонятным. Может быть тот, кому известен
настоящий ключ к гиероглифам человеческой жизни, воспользуется лучше меня
моею собственною историею. Вот единственная цель моя!


    Мне было не более пяти лет, когда, проходя однажды чрез тетушкину
комнату, я увидел на столе род коробки, облепленной цветною бумажкою, на
которой золотом были нарисованы цветы, лица и разные фигуры; весь этот
блеск удивил, приковал мое детское внимание. Тетушка вошла в комнату. "Что
это такое?" - спросил я с нетерпением.
   - Игрушка, которую прислал тебе наш доктор Бин; но тебе ее дадут тогда,
когда ты будешь умен. - С сими словами тетушка отодвинула ящик ближе к
стене, так что я мог издали видеть лишь одну его верхушку, на которой был
насажен великолепный флаг самого яркого алого цвета.
     (Я должен предуведомить моих читателей, что у меня не было ни отца, ни
матери, и я воспитывался в доме моего дяди).
     Детское любопытство было ра