ередок. Вот сани остановились.  Выездной  Василий
соскальзывает с  запяток,  одновременно  отстегивая  медвежью полость, и моя
мать  быстро идет  к магазину, название и  выставку которого  я  не  успеваю
рассмотреть, так  как  в  это мгновение  проходит и  окликает ее (но она уже
скрылась) мой дядя, а ее брат, и на протяжении нескольких  шагов  я невольно
сопутствую ему, стараясь  вглядеться в лицо господина, с которым он удаляясь
беседует,  но  спохватившись, я поворачиваю  обратно  и  поспешно  втекаю  в
магазин,  где мать  уже  платит десять рублей  за совершенно  обыкновеннный,
зеленый  фаберовский  карандаш, который бережно заворачивается  в коричневую
бумагу двумя приказчиками и передается Василью, вот уже несущему его за моей
матерью в сани,  вот уже мчащиеся по  таким  то и таким  то  улицам назад  к
нашему дому, вот уже приближающемуся к ним; но тут хрустальное течение моего
ясновидения прервалось тем, что Ивонна Ивановна принесла мне чашку бульона с
гренками: я так был слаб, что мне понадобилась ее  помощь, чтобы присесть на
постели, она дала  тумака  подушке и  установила  передо мной поперек живого
одеяла  постельный  столик  на карликовых ножках (с извечно  липким уездом у
юго-западного угла). Вдруг растворилась дверь, вошла мать, улыбаясь и держа,
как бердыш, длинный коричневый сверток. В нем оказался фаберовский  карандаш
в полтора аршина  длины и сообразно толстый: рекламный гигант, горизонтально
висевший  в витрине и  возбудивший как-то  мою  взбалмошную алчность. Должно
быть,  я находился еще в  блаженном  состоянии, когда любая странность,  как
полубог, сходит к нам, чтобы неузнанной смешаться с воскресной толпой, ибо в
ту минуту я вовсе  не  поразился случившемуся со мной, а только вскользь про
себя  отметил,  как  ошибся  насчет величины  предмета;  но потом, окрепнув,
хлебом залепив щели, я с суеверным  страданием раздумывал над моим припадком
прозрения  (никогда впрочем не повторившимся),  которого я так стыдился, что
скрыл его  даже от Тани,