седлых южно-туранских племен, покоренных Парсой.
     Юношей еще осенью согнали из окрестных становищ  в  город,  заставили
рубить хворост на топливо, чистить конюшни, месить  глину,  чинить  станы,
носить воду в крепость.  Сегодня  после  полуденной  еды  они  как  всегда
улеглись на циновках в углу двора, чтобы вздремнуть немного, погреться  на
солнце, потолковать о своих горестях.
     Весна.  В  предгорьях  пашут  землю.  Отсеются,   переждут,   соберут
скороспелый и скудный урожай ячменя и уйдут  на  все  лето  со  стадами  в
степь. Эх! Одни - на вольном ветру, что  пахнет  юной  полынью...  Другие,
точно рабы, вынуждены томиться меж глинобитных оград,  выскабливать  грязь
из-под спесивых "освободителей от мадского ига". Убежать бы, но отсюда  не
убежишь - стерегут зорко.
     ...В чем же провинился Гадат?
     Когда молодой перс Михр-Бидад проходил по двору, столь же молодой дах
Гадат не успел достаточно быстро вскочить с корточек и не  сумел  отвесить
достаточно низкий поклон.
     - Я, Михр-Бидад, перс, сын перса, арий! - распинался Михр-Бидад. -  А
ты кто? Слуга мой!
     Михр-Бидад от природы был тощ, долговяз и  жилист.  Служба  в  отряде
щитоносцев согнула ему спину - чтобы как следует прикрыться щитом,  воинам
этого рода войск приходится постоянно горбиться, что исподволь перерастает
в неисправимую привычку.  Так  и  говорят  -  сутул,  как  щитоносец.  Нос
Михр-Бидада походил на крюк. Перс, сын перса, напоминал сарыча.
     Потрясая дубинкой и взмахивая, будто крыльями,  широченными  рукавами
хитона арий свирепо кружился над добычей, и Гадат  -  плотно  сбитый,  как
буйвол, детина - все ниже опускал черноволосую голову.
     - Ты когда-нибудь  научишься  почитать  хозяина?  -  грозно  вопросил
Михр-Бидад.
     Гадат, закрыв глаза и сцепив зубы, качнул головой вперед.
     - Не будешь впредь держаться передо мною точно старый тупой бык?
     Гадат, открыв глаза и оскалив зубы,  замотал  головой  из  стороны  в
сторону.
     - Не будешь?
     - Нет!