шкафа  по
горбушке хлеба; в подвале наливают в стаканы прямо из бочки, пьют и  за-
кусывают хлебом. Выпив как следует, так что вино булькает у него в живо-
те, старик постукивает по гулкой пузатой бочке и  по  звуку  определяет,
насколько понизился в ней уровень вина.
   Маркиз спросил:
   - Это они копошатся около утеса?
   - Да, да. Совершенно верно.
   Как раз в эту минуту оба Ориоля отскочили от утеса, начиненного поро-
хом, и быстро зашагали прочь. Толпа, окружавшая их,  бросилась  врассып-
ную, словно разбитая армия, - кто в сторону Риома, кто  к  Анвалю.  Утес
остался в одиночестве, угрюмо возвышаясь на каменистом  бугре,  покрытом
дерном, перерезая пополам виноградник, как ненужная помеха, не  дававшая
возделать землю вокруг нее.
   Наверху вторая толпа, теперь не менее густая, чем нижняя,  всколыхну-
лась в радостном нетерпении, и зычный голос Петрюса Мартеля возвестил:
   - Внимание! Фитиль подожгли!
   Христиана вздрогнула и замерла в ожидании. Но позади нее доктор  про-
бормотал:
   - Ну, если они пустили в дело весь фитиль, который покупали при  мне,
нам еще минут десять придется ждать.
   Все смотрели на утес, как вдруг откуда-то выскочила собака, маленькая
черная собачонка, деревенская шавка. Она обежала вокруг камня,  обнюхала
его и, очевидно, учуяла подозрительный запах и, шерсть дыбом, хвост тру-
бой, принялась лаять изо всей мочи, упираясь в землю лапами и  навострив
уши.
   В толпе пробежал смех, жестокий смех: там надеялись,  что  собака  не
успеет убежать вовремя. Потом раздались  крики,  ее  пытались  отогнать,
мужчины свистели, швыряли камнями, но камни, не долетая до  нее,  падали
на полпути. А собачонка стояла как вкопанная и, глядя на скалу,  залива-
лась яростным лаем.
   Христиану стала бить дрожь от страха, что собаку разорвет  в  клочья,
все удовольствие пропало, ей хотелось уйти, убежать, и она нервно  лепе-
тала:
   - Ах, боже мой!.. Ах, боже мой!.. Ее убьет... Не хочу этого видеть...
Не хочу... Не хочу... Уйдемте.
   Вдруг ее сосед,