то-несвежий, запах вещи, которую уже несли на выброс, но
случилась  война,  и ее вернули,  и долго держали на гвоздочке у самой
двери,  чтоб легче было выкинуть,  когда случится победа.  А она, сво-
лочь,  все затягивалась. Еще дошка пахла бедностью шестидесятых, когда
враз встали в очередь за хлебом с ночи,  а народ к  тому  времени  уже
разбаловался,  валенки сменил на опушенные румынки,  старые шубейки на
пальто колоколом,  которое,  конечно, к телу не прилегало, зато - вид!
Но вот взросла опять и снова исторически неизбежная для России очередь
и завоняла старыми шубами и пыльными валенками.  Еще  Асина  полудошка
пахла бедностью восьмидесятых, то бишь запахом отдельной колбасы и по-
та. Кстати, только сейчас, начертав слово "отдельная", я подумала, что
за  имя-отчество  у колбасы - отдельная?  Отдельная от чего?  Впрочем,
нашла про что... Я ведь о том, что без "электрик-чересчур" Ася, в сущ-
ности, оставалась ни в чем. Зайчишка ее и пах невкусно, и уже давно ни
черта не грел.  А Пышма,  между прочим,  на Урале... И я стала думать,
как утеплить дуру подругу, и все остальное из головы вон.
   Проблема шерстяных рейтуз, встав во весь рост, разрешилась в полном
соответствии со всей происходящей идиотией. Их принес черт. Мне и сей-
час от этого не смешно, а тогда так просто страшно было.
   Итак, представим...  Поздний  вечер.  Дети спят.  Я в ночной рубахе
проверяю "свет,  газ,  дверь, воду". Муж с отвращением читает "Литера-
турку", в ...надцатый раз призывающую нас, так сказать, интеллигентов,
осмыслить самих себя.  Я в эти игры уже не играю,  муж еще да.  Я себя
давно осмыслила.  Мое, мною осмысленное пространство, - мало и узко. И
пусть. Ибо знаю: как только я попытаюсь расширить себе территорию, мне
не свободней,  а тесней.  Таков мой личный парадокс. Одним словом, "не
нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна" написано про меня.  За
пределами себя самой я оказываюсь в клетке, на пятачке же себя самой я
вольная птица... Я и счастлива-то бываю только в коко