ой  Европе,  ее
выдающихся деятелях. Другая  тетрадь  была  отдана  экономике  государств,
расположенных в этом углу континента.
   Верный правилам, что  издавна  стали  неотъемлемой  характерной  чертой
школы руководителей, к которой  он  принадлежал,  Александр  Леонтьевич  и
здесь не удовлетворился лишь бумагой - документами, книгами, статьями.  Он
приглашал к себе  в  свою  временную  служебную  обитель,  затерявшуюся  в
коридорах МИДа, ученых, чьей специальностью являлась страна  его  будущего
аккредитования, а также  попросту  наблюдательных,  умных  людей,  недавно
побывавших  там.  Допытывался,  входил  в  разные   тонкости,   вытягивал,
выкачивал знания о земле, куда ему предстояло ступить.
   Случались минуты,  когда  он  с  тайным  удовлетворением  отмечал,  что
память, его необыкновенная память, которая  в  последние  годы  стала  как
будто немного сдавать, опять превосходно ему служит. Да разбуди его ночью,
спроси в чистенькой, тинной стране, и  мгновенно  всплывут  сотни  имен  и
названий, точные цифры и даты.
   После служебного дня Онисимов забирал книги домой. И снова работал,  не
позволяя себе предаваться отвлекающим навязчивым мыслям.
   Ложился он поздно, в четвертом часу утра, уже не пытаясь разделаться  с
этой застарелой привычкой.
   Ложился, но подолгу не засыпал.  В  темноте  выползали,  забирали  волю
думы, которые днем удавалось отогнать.



5

   Однажды в бессонный предутренний час Александр Леонтьевич испытал ужас.
   Былое так. Глядя сквозь полуопущенные веки во  мглу  спальни,  Онисимов
лежал, томимый неотвязными мыслями о том,  как  могло  случиться,  что  он
вынужден оставить страстно любимое  дело.  Захотелось  опять  их  отмести.
Довольно мучить себя этим. Для таких размышлений у него  -  он  иронически
усмехнулся в темноте, - у него, наверное, хватит досуга  в  Тишландии.  Он
велел себе думать о ней, решил наизусть восстановить строки, которые  днем
занес в свои тетради. И вдруг память  отказала.  В  уме  не  возникло,  не
всплыл