нии, но я ничего не помню об
этом:  что  делал,  что  говорил.  Меня  попросту  не  было,  вместо  меня
действовал кто-то другой. Вот он и записал это в моем блокноте.
   Я раскрыл блокнот и  передал  его  Заргарьяну.  Он  прочитал  и  как-то
странно, исподлобья посмотрел на меня.
   - Почему записано два раза?
   - Второй раз это записал я, чтобы сравнить почерк. Как  видите,  первая
запись сделана не мной,  то  есть  не  моим  почерком.  И  это  почерк  не
сомнамбулы, не лунатика и не потерявшего память.
   - Ваша жена живет на улице Грибоедова?
   - Моя жена живет вместе со мной на Кутузовском проспекте.  А  на  улице
Грибоедова дома под этим номером нет. И женщина, упомянутая в записке,  не
жена мне, а просто знакомая, школьный товарищ. Кстати,  она  не  живет  на
улице Грибоедова.
   Он еще раз прочел записку и задумался.
   - И о Никодимове вы тоже ничего не слыхали?
   - Так же, как и о вас. Я и сейчас знаю о нем только то, что  он  физик,
похож на сыча и не бывает  на  приемах.  Сведения,  учтите,  из  Института
информации.
   Заргарьян улыбнулся, и тут я заметил,  что  он  совсем  не  строгий,  а
добродушный и, вероятно, даже веселый парень.
   - Портрет в общих чертах похожий, - сказал он. - Валяйте дальше.
   И я рассказал. Рассказывать я умею картинно и  даже  с  юмором,  но  он
слушал, внешне ничем не выдавая своего интереса. Только когда я  дошел  до
упоминания о множественности миров, он поднял брови и тут же спросил:
   - Вы об этом читали?
   - Не помню. Мельком где-нибудь.
   - Продолжайте, пожалуйста.
   Я заключил рассказ реминисценцией из Стивенсона о Джекиле и Гайде.
   - Самое  странное,  что  эта  фантомистика  объясняет  все,  а  другого
разумного объяснения у меня нет.
   - Вы думаете, это самое странное?  -  рассеянно  спросил  он,  все  еще
перечитывая записку в блокноте. - У нас отказались ставить эту проблему  в
Институте мозга, а они все-таки ее поставили...
   Я смотрел на него не понимая.
   - Вы точно пересказываете? -  вдруг  спрос