канье, визг, писк, свист или бульканье
то и дело переходили в истошный крик, какой только позволяли  их  развитые
легкие. Даже повторявшихся междометий не было слышно -  взрослые  ползунки
не общались меж собой, гомон их был  бессмысленным  и  бессвязным,  просто
естественной, природной тренировкой языка, челюстей  и  голосовых  связок.
Они действительно были младенцами, хотя по внешнему виду  любой  мог  быть
мастером спорта. Когда такой "мастер"  издавал  свой  истошный,  надсадный
крик, над ним немедленно появлялась ярко-зеленая  трубка  или  свисток,  а
точнее, соска с присущей ей функцией: ее сразу же хватали жаждущие ребячьи
губы. Она не материализовалась из  воздуха,  не  возникала  из  ничего,  а
просто приобретала цвет, доселе почти незаметная в неярком блеске зеленого
солнца. Такие соски в несчетном множестве болтались по  всей  площадке  на
таких же еле видимых шлангах, тотчас же превращавшихся в тоненькие зеленые
струйки, должно быть, вкусной и питательной жижицы, потому  что  бородатые
младенцы, с  присвистом  насосавшись,  отваливались  насыщенные,  довольно
урча.
   - Вот тебе и детские ясли, - сплюнул Малыш, - смотреть противно!
   - А почему они в воздухе?
   - Какой-нибудь гравитационный фокус. Такая воздушная люлька гарантирует
от неожиданностей.
   - Так они же взрослые. Может быть, это сумасшедший дом?
   - А я знаю? - озлился  Малыш.  -  Встретились  с  чужим  разумом.  Ура!
Раздевайся и булькай - вот тебе и контакт.
   Он не закончил фразы: что-то сверкнувшее в  воздухе  полоснуло  его  по
плечу - не то стальная проволока,  не  то  серебристый  лучик,  тотчас  же
исчезнувший. Страшная боль ожгла его. Даже дышать стало трудно. Но куртка,
должно быть, все же смягчила удар: левое плечо и рука хотя и  онемели,  но
не утратили подвижности. В ту же секунду охнул от боли  Алик.  Серебристая
змейка хлестнула его по ноге, и только одежда, не подпустившая ее к  телу,
позволила ему удержаться и не упасть.
   В двух метрах от них, в проходе  между  кустам