о, добыча
ртути вообще дело нелегкое. Ради высокой цели стоило потерпеть.

Володя, зажмурившись, проглотил полную столовую ложку отвратительной
маслянистой жидкости и, чтобы окончательно доказать всем, что он изо всех
сил хочет исцелиться, даже облизал ложку.

Ему дали заесть касторку черным хлебом, посыпанным солью. Вся эта возня
начинала надоедать Володе, но, когда он опускал руку в карман своей
вельветовой курточки и нащупывал там гладкий, прохладный кончик градусника,
в котором хранилась заветная ртуть, - он чувствовал себя совершенно
счастливым и готов был претерпеть любые муки, если потребуется...

- Сам можешь идти? - спросила мать.

Он вскочил. Конечно, он мог идти сам. У него все совсем прошло. И мать
повела его за руку домой.

На этом испытания Володи не кончились. Дома Евдокия Тимофеевна раздела
сынишку, уложила его в постель, накрыла периной и двумя одеялами, напоила
чаем, положила к ногам горячие бутылки.

- Лежи, потей, - велела она.

И он лежал. И он потел. И он готов был все перетерпеть, но, когда взглянул
в лицо матери, низко склонившейся к нему, и увидел, какой всполошенной
нежности, какого страха и вопрошающего участия были полны ее глаза, ему
вдруг стало не по себе. Его обдало изнутри жарким стыдом, более жгучим, чем
крапива. Ему стало ужасно жалко мать, которая так тревожилась понапрасну и
готова была все сделать для того, чтобы ему было легче.

- Мама... - начал он, уткнувшись носом в одеяло, - мама, ты это зря... Я
ведь не больной совсем. Ты только не говори никому, ладно? Это я...
крапивой так, нарочно.

- Да что ты болтаешь-то? Лежи тихонько, заснуть старайся.

- Да неохота мне спать!

Володя откинул одеяло и спустил ноги с постели. Он вытянулся, лежа на спине
поперек кровати, пока не достал подошвами пола, пробежал босой, стуча
пятками, через комнату и сам стал в угол носом.

- Погоди!.. Какая крапива? Ты что это? Ты что это натворил? Ты что это
такое придумал? - так и обомлела Евдокия Тимофеевна.

Из угла сквозь сопение и всхлипывание доне