ными  ногами, с  задом,  едва помещающимся в судейском
кресле, - вот  этот солнечный  день на днепровском плацдарме и этого  парня,
первого ею погубленного, и однажды четко сформулирует:
 "Он был в меня влюблен!" - после чего ей все больше будет казаться, что
между  ними  было  тогда  что-то  настоящее,  идеальное, кристально  чистое,
единожды  даримое человеку  в  жизни,  что  парень  этот  был  и  остался ее
единственной, хоть и неизреченной, любовью...
 Зоечка  поднялась  на  ноги  и потянулась,  едва  не  до  хруста,  всей
стройной,  тонкой  фигуркой, выгнув  стан, перетянутый офицерским  ремнем  с
портупеей.
 -  Мне пора, - сказала она,  тряхнув  прелестными  пепельными локонами,
свисавшими из-под пилотки спиральками. - Завтра опять встретимся, шифр  надо
согласовать. Сказал тебе майор?
 - Говорил.
 - Я кое-что там разработала, к завтрему закончу. У меня быстро освоишь.
Да не боги горшки обжигают.
 Он возвращался, сбитый с толку, с  тревожной раздвоенностью  в душе. Он
думал о Зоечке с азартной самонадеянностью  здорового  парня - что наперекор
всякой работе у них вполне может  наметиться  что-то другое, - и  с опаской:
как бы не сделать завтра какой-нибудь промах, не ступить уже ни на полшага в
то зыбкое и пугающее,  в чем она уже  сильно погрязла и куда его  тоже могло
затянуть. Сохранить себя и ее вытащить - вот с  чем  он решил прийти к ней и
объявить напрямик.
 А назавтра - и случилось  вот это, все преломившее: "Запрягай, Сиротин.
В  Москву!"  Однако еще одна встреча  была у  них с  майором Светлооковым  -
последним в армии, кого видел Сиротин и с кем говорил.  Разогревая мотор, он
разглядел неясное отражение  в лобовом стекле и  обернулся. Майор Светлооков
стоял  за  его  спиной,  чуть  поодаль, смотрел  на  него своим простодушным
взглядом и легонько похлопывал себя прутиком по сапогу.
 - Вот, отбываем, - сказал  Сиротин, разведя руками, отчего-то виновато.
- Выходит, служба наша кончается?
 - Знаю, знаю, - ответил майор.  - С  Богом, как  говорится...