й в полном равновесии с собственным куражом: плюс-минус  червонец
за весь  вечер.  Попоек  избегают  (ну  разве  что  за  чужой  счет),  бесед
складывать не умеют, читать не любят, а время как-то убивать приходится.
   Разряд второй - молчащий: волки. Играют только ради выигрыша, на  который
и живут. Толк в игре понимают, а наипаче того - самих игроков. Не чураются и
передергиваний, коли куш велик, а карта не идет. И колода у них в подборе, и
пятого туза, когда надо, из-под манжета вытянут, и ненужную  карту  обшлагом
прикроют. А уж коли за руку поймали, так  только,  господа,  не  к  барьеру!
Только не к барьеру! Бейте от души, хоть  подсвечниками  бейте.  И  бьют  их
регулярно по всей России, а что толку-то? Не переводятся они, как клопы. Так
что и на вас мерзавцев этих, дети мои, вполне достанет.
   А третий разряд - рычащий. Пленники азарта своего. И  выигрышам  рады,  и
проигрышем не весьма огорчены: сам азарт питает их силою своею. И только его
ради и  садятся  они  к  ломберным  столам  с  горящими  глазами  и  великим
нетерпением. Здесь судьба и нервы взвинтит,  и  улыбнется  вдруг,  и  вокруг
пальца обведет, когда не ждешь. А кровь твоя бурлит,  сердце  бьется,  ты  -
живешь, и море тебе по колено! Здесь - кипение страстей человеческих,  здесь
испытание чести твоей, здесь игра  королей,  а  не  валетов,  как  в  первом
разряде, и не шестерок, как во втором.

   Премудрость  сию  мне  впервые  Александр  Сергеевич  Пушкин  поведал.  В
Кишиневе, когда мне едва осьмнадцать  минуло.  "В  этом  тоже  своя  поэзия,
Сашка, - втолковывал мне он. - Экзамен страстью рока своего..."

   Потому и невмоготу мне вскорости стало лениво и  бесстрастно  в  картишки
перебрасываться в разряде первом. Я уж и  ставки  поднимал,  и  ради  куража
ва-банк объявлял при полном лове, но гнилой костер и порохом не подожжешь. И
- затосковал я. По настоящему азарту затосковал, по тому, который  Александр
Сергеевич с поэзией на одну доску ставил. И - грешна душа человеческая! - не
сдержа