- Брови не хмурят?
     - Хмурят.  Но  я им нежно объясняю, что в корейском языке нет обращения
на "вы".
     - Как в английском?
     -  А кто их знает,  - улыбнулся он. -  Я  только двумя языками  владею:
русским и мужским.
     - А почему ты так поздно пошел в академию?
     - Я не пошел. Я прорвался.
     - Что значит, прорвался?
     -  Да  кто  же  корейца  в  сельхозакадемию  пустит?  Корейцам  положен
сельхозтехникум по месту жительства,  и это - максимум. Пришлось прорываться
самостоятельно.
     - Каким же образом?
     - С помощью тарана.  А  тараном у нас служит трудовой  орден. Я сначала
его на целине выпахал, а уж с ним - право на академию.
     Ким  постоянно  носил на  своей корейской  физиономии хитровато-русский
взгляд, подсвеченный ироническим  прищуром.  Прищур  он порой прятал, широко
распахивая узкие  глаза, но хитроватость  при этом  оставалась,  что  всегда
нравилось  начальству.  Вы, наверно,  и  сами  знаете,  что начальники  наши
терпеть не могут иронии, нутром чуя  ее  интеллигентские корни, и прямо-таки
обожают хитрованство,  полагая его  зеркалом русской простоты,  которая, как
известно,  хуже воровства.  "С лукавинкой мужик, не гляди, что кореец. Такой
все, что обещал, сделает!" Так  это начальство рассуждало, и Ким - делал. Но
всегда  по-своему.  За это  его  дружески  корили,  однако  главным  все  же
оказывалось то, что он - делал. Для нас результат всегда важнее способов его
достижения, что в конце  концов частенько  срабатывает назад,  как затворная
пружина. Но начальство искренне рассчитывает, что подобный сбой произойдет в
то ра-счетное время,  когда  это начальство уже успеет  перебраться  в  иное
руководящее кресло. Помягче и повыше. И,  представьте себе,  очень редко при
этом ошибается в своих расчетах.
     А  в тот банный вечер, который  случился существенно позже  описываемых
выше событий, Ким явился с иным выражением глаз. Вздыхал, пыхтел, вяло шутил
и вяло отвечал -  даже парился, кажется,  без всякого удовольствия