ледство, но, оказывается, это есть, предки мои
- далхарские пираты - передали мне этот дар. Я умел воевать,
хоть ненавижу войну, и последний упал на том перевале,
расстреляв свой последний патрон. Неужели за это? подумал он.
Неужели я недостоин просто смерти? Простого и честного Ничто?
   А небо темнело. Сгорело, спускалось, сгущалось в беззвездную
ночь, и надо идти. Он глянул на Алека, но тот уже был на ногах,
и Инта была рядом с ним. Могучие нечеловеки подняли тяжелые
трубы, и черная степь приняла нас в себя.
   Мы шли. Было очень темно, и не сразу привыкли глаза; темнота
наверху и темнота впереди, и красные искры уже зароились в
степи.
   Мы шли, слившись в цепь, молчаливою одномыслящей массой , и
только шуршала трава, и гремели шаги больших.
   А из красных искр уже выросли красные вспышки.
   Остановились. Те, что несли орудия, спокойно и четко приладили
их на опоры, и трубы плюнули красным огнем; засвистело над
головами, но мы уже шли вперед, и их снаряды легли у нас за
спиной, а наши накрыли кого-то; столб пламени встал впереди, и
клочья летели в огне, но мы уже вскинули лучеметы и шли,
прожигая дорогу, а степь отвечала огнем, и кто-то упал, но мы
шли вперед, прожигая дорогу, ответный огонь ослабел и, кажется,
мы прорвемся...
   Они рубанули нас справа. Подпустили и дали огня, и Альд увидел,
как наши вспыхивают на ходу, и факелами рушатся на траву, и
кружатся, и гаснут, но Инта уже побежала на фланг, и мы несемся
за ней, а цепь все идет вперед, и мы прорвемся, прорвемся! но
это уже пришло: рев моторов и рев разрывов. Снаряд разорвался
над цепью и Альд увидел все: несущиеся транспортеры и дальний
набросок башен; злость и тоска, но об этом некогда думать,
только одно осталось, и он ухватился за время, за это проклятое
неподатливое время, сжимая его в комок, и оно поддалось, и стало
сжиматься, свиваясь в упругий кокон, и он охватил им себя, а
потом Алека и Инту, и рванулся отсюда прочь - в не сейчас, в не
так...
   И они подходили к Городу, а Город тянулся к ним