ствах моего характера, так это следующая моя особенность: 
чувствуя свою собственную значительность и, следовательно, сознавая свое 
интеллектуальное превосходство перед теми, кто брал надо мной верх, я не мог, а 
скорее не хотел приписать мое поражение его подлинной причине, то есть 
неодолимой робости; нет, напротив, я искал причину внешнюю, лестную для моего 
самолюбия, причину, которая не позволяла бы мне видеть себя смешным и щадила бы 
моё чувство собственного достоинства, а им я дорожил тем больше, что, на мой 
взгляд, другие его ценили настолько же мало, насколько я сам придавал ему его 
подлинную цену - ту, которая однажды будет блистательно и неоспоримо 
удостоверена великим творением, что явится восхищенным взорам моих сограждан, 
подобно тому как величественное пылающее солнце восходит над утренними туманами 
или грозовыми облаками.
	Но, чтобы приступить к созданию такого великого произведения, я нуждался в 
том спокойствии ума, которое мог мне дать только твердый и обеспеченный доход, 
пусть даже самый скромный, поскольку он избавил бы душу от беспрестанной заботы 
о телесных потребностях.
	В ожидании прихода, который несомненно передадут мне не сегодня, так 
завтра, я покинул Бистон, где у меня не оставалось никаких средств для 
существования, и, увозя с собой вместо мебели подзорную трубу моего деда-
боцмана, отправился в Ноттингем, где славный медник из Девоншира, не получивший 
никакого воспитания, зато не лишенный природного ума, за пять шиллингов в месяц 
сдал мне комнату на четвертом этаже своего дома, расположенного неподалеку от 
церкви Сент-Мэри.
	Обосновавшись в Ноттингеме, я вознамерился вступить в местное общество и, 
неизбежно впечатляя всех и всюду своим интеллектуальным превосходством, 
воспользоваться общим восхищением от моего ума, чтобы внушить ректору желание 
дать мне приход, на который я рассчитывал.
	К сожалению, я не мог войти в это общество, поскольку совершенно ни с кем 
не был знаком в Ноттингеме, кроме купца, которому я остав