ь никаких светских отличий, так как и перед Богом, и перед 
смертью все люди равны. Я вообще всегда был против этого и возмущался всякого 
рода привилегиями в собрании верующих и среди прихожан одной и той же общины.
	- Без всякого сомнения, дядя, я согласен с вами и отнюдь не прочь убрать 
этот старинный балдахин, но, тем не менее, я не могу понять, какое может быть 
соотношение между этим старым и безобразным украшением и вопросом ренты и нашими

законными правами? 
	- Все дело в том, что когда причины безосновательны, то неизбежно 
приходится нагромождать аргументы всякого рода с исключительной целью сбить с 
толку логику. Но довольно об этом! Нам предстоит еще заниматься этим вопросом 
гораздо более, чем бы мы того желали. Ты знаешь, что в числе множества 
полученных мною писем есть также по письму от каждой из моих воспитанниц.
	- А, это действительно отрадная для меня новость! - шутливо воскликнул я.
	- Обе они, благодарение Богу, здоровы и пишут очень мило; право, мне 
хочется похвастать тебе письмом Генриетты, которое поистине делает ей честь. Я 
сейчас принесу его тебе сюда; оно осталось в моей комнате на столе. - И с этими 
словами дядя направился в свой кабинет.
	Теперь мне следует посвятить читателя в один секрет, имеющий некоторую 
связь с последующим. Перед моим отъездом из Америки мне очень настоятельно 
советовали помолвиться с одной из трех девиц, а именно: Генриеттой Кольдбрук, 
или Анной Марстон, или же Оппортюнити Ньюкем.
	Мисс Генриетта Кольдбрук была дочь гордого, надменного англичанина, 
хорошей семьи, человека богатого, переселившегося вследствие каких-то 
политических веяний в Америку, которую он считал землей обетованной для всяких 
спекуляций. На самом же деле он сильно подорвал свои капиталы этими спекуляциями

и, вероятно, разорился бы вконец, если бы только не умер вовремя.
	Единственная дочь его наследовала, однако, после его смерти прекрасное 
поместье, которое, под добросовестной опекой и в руках деятельного опекуна, 
моего дяди Ро,