ки, и при виде 
меня поднял ко мне лицо и вытаращил глаза, словно мое появление чрезвычайно его 
поразило.

Тут я вынужден поделиться с Вашей светлостью пренеприятным открытием. Каким бы 
доблестным и воистину непобедимым ни был наш военный флот, какими бы ни были 
бесстрашными его офицеры и преданными матросы, на военном корабле властвует 
гнуснейший деспотизм! Первые слова капитана Андерсона - коль скоро можно так 
обозначить раздавшийся рык - были исторгнуты в тот самый момент, когда я, 
поднеся перчатку к краю шляпы, уже открывал рот, чтобы назвать себя, и были до 
невозможности нелюбезны.

- Кто это, черт его дери, Камбершам? Они что, не читают моих приказов?

Ошеломленный, я даже не расслышал, что ответил Камбершам и ответил ли вообще. 
Первой моей мыслью было, что в силу какого-то совершенно непостижимого 
недоразумения капитан Андерсон сейчас двинет меня кулаком. В то же мгновение я 
громким голосом объявил, кто я такой. Капитан разразился бранью, и вряд ли я 
сдержал бы свой гнев, если бы передо мной все яснее и яснее не выступала 
нелепость наших поз. Мы все: я, капитан, Камбершам и его сподручный - все стояли

на одной, неподвижной, как столб, ноге, постоянно балансируя другой, то 
сгибавшейся, то разгибавшейся на ходившей под нами палубе. От сего зрелища меня 
разбирал смех, и я самым неучтивым - как это, вероятно, показалось - образом 
расхохотался; правда, этот невежа заслуживал такого, пусть даже невольного, 
отпора. Мой отпор, остановив поток брани, еще пуще разозлил капитана, но и дал 
мне возможность произнести Ваше имя и имя Его превосходительства Вашего брата. Я

выпалил ими словно из пары пистолетов, которые, пытаясь защититься от разбойника

и не дать ему приблизиться, молниеносно выхватываешь из-за пояса. Наш капитан 
покосился на ствол - то бишь на Вашу светлость - в одной руке, решил, что он 
заряжен, перевел испуганный взгляд на Его превосходительство посла в другой и 
отпрянул, показав свои желтые зубы. Мне редко приходилось наблюдать лицо