скакал один из наших разведчиков на заморенной лошаденке, сообщил, 
что обнаружена группа мотоциклистов на большаке, который пересекал около этого 
полустанка железнодорожный путь. Можно было, конечно, отойти незаметно, не 
ввязываться в драку. Но подошел Моисеев с девочкой на руках; у него даже лицо 
изменилось, стало серое, глаза погасли. "Никак нет, я не согласен, - сказал он,
- хочу 
встретить их, как должно... Только так, только так, товарищи". Погладил девочку
по 
головке и передал на руки бойцу, раненному в голову, и мне - повелительно: 
"Возвратите мое личное оружие". 
Моисеев сам провел всю операцию, - в узком месте дороги навалил деревья, посадил
в 
засаду пулеметчиков и стрелков, и, когда немцы беспечно и с удивлением
остановились 
около завала и задние машины подтянулись, он истребил их огнем и штыками, - всех
до 
последнего человека. То ли он действительно искал смерти в этом бою, то ли
душила его 
злоба, - он вертелся с винтовкой в самой гуще схватки. Весь живот ему прошило из

автомата. Все же он нашел силы, сел на дороге, оглядывая немецкое побоище... "Ну
вот, 
Маруся, - сказал, видимо, уже немножко не в себе, - это по тебе тризна, хороним
тебя с 
музыкой..." Повалился на левый бок, посиневшей рукой потащил из кобуры
револьвер. У 
него был весь живот перерезан... 
Похоронили их обоих в одной могиле. Девочка на руках у того бойца, представьте,
не 
плакала, но глядела, как взрослая, когда зарывали ее мать и отца. Может быть, не

понимала, что мы делаем? Хотя - нет, - дети в эту войну понимают больше, чем нам

кажется. У них в умишках многое копошится и созревает со временем... 
К вечеру в лесу, на привале, мы вскипятили воду в шлемах, помыли нашу девочку, 
завернули в плащ-палатку, устроили ей гнездо из ветвей и на охрану поставили с 
винтовкой бойца пограничника Матвея Махоткина, страшенного на вид мужчину. 
Девочка спала плохо, все просыпалась, звала: "Мама..." Матвей ей говорил: "Спи,
спи, не 
бойся..." Но уже на другой день она затихла. Матвей нико